Но наверное, начну Сагу о Форсайтах - странно, за последние несколько недель этот роман появляется везде - на работе, в интернете, везде на него наталкиваюсь.
Может не глянуться.
А вот "Конец главы" рекомендую, очень. Отрывок оттуда приводила.
"....Ну, оставим высокие материи и вернемся лучше к Динни. Они проведут
медовый месяц в Шропшире, откуда Дорнфорд родом. Затем поживут в Кондафорде,
а потом переберутся на Кемпден-хилл. Надеюсь, что погода, на их счастье,
продержится: медовый месяц в дурную погоду - вещь утомительная, особенно
когда один из молодоженов любит другого гораздо сильней, чем тот его.
Дорожный костюм Динни был, если тебя это интересует, синего цвета и не
слишком ей шел. Мне удалось улучить минутку и побыть с ней наедине. Я
передал ей привет от тебя, она просила тебе кланяться и сказала: "Ну вот, я
почти переплыла, милый дядя. Пожелайте мне счастья!" У меня защипало в
глазах. Что она переплыла? Э, неважно. Если пожелания счастья могут его
принести, то она уехала, нагруженная ими до отказа. Только вот прощальные
поцелуи - нелегкая церемония. Кон и Лиз поцеловали ее уже после того, как
она села в машину. Когда она уехала и я взглянул на их лица, я почувствовал
себя бесчувственным чурбаном. Дорнфорд увез ее в своей машине, которую сам и
вел. После ее отъезда я, скажу откровенно, захандрил. Все идет как надо, - я
это знаю и тем не менее чувствую, что оно не так. Как ни легко теперь
получить развод, в браке есть какая-то дьявольская бесповоротность; кроме
того, Динни - не такая женщина, чтобы связать себя с любящим ее человеком, а
потом бросить его. Она - из тех, кто придерживается старомодного правила:
"Все пополам - и радость и горе". Дай бог, чтобы радости было больше. Я
забрался подальше в сад, а оттуда полем ушел в лес. Надеюсь, у вас был такой
же великолепный день, как здесь? Буковые леса на склонах куда красивей
аккуратных посадок на Меловых холмах, хотя даже в тени последних чувствуешь
себя как в храме, несмотря на то что они предназначены просто служить
границей участка или давать приют овцам в жаркую погоду. Ручаюсь тебе, что
этот лес в половине шестого вечера казался прямо заколдованным. Я взобрался
на пригорок, сел и стал наслаждаться пейзажем. Мощные потоки косых лучей
обрызгивали древесные стволы, а в зеленых промежутках меж ними царила такая
прохлада, которую можно назвать лишь одним словом - "блаженная". У многих
деревьев ветви начинают расти на большой высоте, и стволы кажутся чуть ли не
белыми. Подлеска под ними почти нет, "фауны" - тоже: одни сойки да рыжие
белки. Когда, сидя в таком лесу, подумаешь о налоге на наследство и вырубке
деревьев, сердце переворачивается, как будто ты поужинал одним чесноком.
Скажу откровенно: вероятно, для бога двести лет - один день, но для меня они
- вечность. Эти леса давно уже перестали быть заповедными: каждый может
гулять здесь сколько вздумается. Молодежь, наверно, так и делает, - для
любовных прогулок места лучше не найти! Я лег на солнце и стал думать о
тебе, а два маленьких серых голубя мирно болтали, пристроившись на ветке,
всего ярдах в пятидесяти от меня, так что я видел их в мой полевой бинокль.
На месте срубленных и выкорчеванных деревьев выросли кипрей и пижма,
наперстянка же, видимо, не прижилась. На душе у меня было безмятежно
спокойно, хотя и немного тоскливо от всей этой зелени и красоты. Как
странно, что красота может вселять в нас тоску! То ли, видя ее, мы ощущаем
мрачную неотвратимость смерти, то ли сознаем, что любая вещь уходит от нас и
что чем она прекраснее, тем тяжелее ее терять. Творец, создавая нас, сделал
ошибку в своем плане. Нам следовало бы чувствовать вот как: чем прекрасней
земля, чем чудесней свет, ветер, листва, чем ласковей природа, тем глубже и
полней будет покой, который мы обретем в ее лоне. Непостижимая загадка! Я
знаю, что мертвый кролик в лесу волнует меня больше, чем в мясной. На
обратном пути я наткнулся на одного - его загрызла ласка. Он лежал так
покорно и беспомощно, словно извинялся: "Простите, что я умер!" Может быть,
умереть и хорошо, но жить все-таки лучше. Мертвая форма, еще не переставшая
быть формой, - страшное зрелище. Ведь форма - это жизнь, и непонятно, зачем
она сохраняется путь даже ненадолго, если жизнь уже ушла. Мне захотелось
подождать восхода луны и посмотреть, как она медленно зальет лес своим
прозрачным сиянием; тогда я, наверно, почувствовал бы, что форма и после
смерти продолжает жить в ином, разреженном виде, что все мы, сущие, - даже
птицы, бабочки и мертвые кролики, - тоже продолжаем двигаться и жить и что
это мое чувство меня не обманывает. Но в восемь в Кондафорде обедают, так
что мне пришлось уйти, пока свет был еще зелен и золотист, - опять
аллитерация! Они выскакивают у меня, как двухпенсовики. На террасе я увидел
Фоша, спаниеля Динни. Мне показалось, что я встретился с бэнши: я ведь знаю
его историю. Правда, голоса он не подал, но остро напомнил мне все, через
что прошла Динни. Он сидел на задних лапах и смотрел в землю невидящим
взглядом, как умеют смотреть собаки, особенно спаниели, когда не понимают,
почему все на месте, а одного, единственного, неповторимого запаха уже нет.
Они, конечно, заберут его с собой на Кемпден-хилл, когда вернутся. Я
поднялся к себе, принял ванну, переоделся и встал у окна, прислушиваясь к
гудению трактора
(пшеница все еще не сжата) и слегка пьянея от запаха цветущей
жимолости, которая вьется вокруг моего окна. Теперь я понял, что имела в
виду Динни, сказав "переплыла". Она переплыла через реку, которую никак не
могла преодолеть во сне. Что ж, в этом вся наша жизнь: мы переплываем реки
или тонем. Надеюсь, нет, верю, что она уже выбралась на берег. Обед прошел,
как любой другой обед: никто не говорил ни о Динни, ни о своих чувствах к
ней. Я проиграл Клер на бильярде. Она показалась мне мягче и
привлекательней, чем обычно. Потом мы с Коном просидели за полночь,
по-видимому, для того, чтобы помолчать вдвоем. Боюсь, что им будет
недоставать Динни.
Когда я наконец поднялся к себе в комнату, там было изумительно тихо и
лунное сияние казалось почти желтым. Сейчас месяц уже прячется за вязы, и
поверх сухой ветки мне видна вечерняя звезда. Высыпали и другие звезды, но
их мало, и светят они тускло. Ночь сегодня - далекая от нашего времени,
далекая от нашего мира. Не ухают даже совы, только жимолость все еще пахнет.
Вот и сказке конец, любимая. Спокойной ночи!
Всегда твой Адриан".
. Так вот, по телевизору несколько дней подряд транслировали русские фильмы без перевода, с субтитрами.
Помню два фильма - "Иван Грозный" Эйзенштейна и "Войну и мир" Бондарчука. Несмотря на гениальные массовые сцены мне больше всего запомнилось "псевдопредложение" Безухова Элен. Гениальная сцена: тягучие проезды камеры, тянущаяся музыка, и тонущий в этой невыносимой пустоте Пьер.
. (Это он не плакал, а смеялся 
)читать всю "Одиссею", им приходилось смотреть фильм Кончаловского, после чего приходилось задавать пару коварных вопросов - за что на самом деле Посейдон обрек бедолагу еще 10 лет мотаться по морям и что такое прием транспозиции.
