Yseult - It depends on the day (c)

[Li Nata]

Уильям Тернер-третий беспечно прыгает с камня на камень - черные валуны бесформенной грудой развалены вдоль берега, самое по мальчишке, - и его отец, готовый в любой момент броситься на помощь, если Лиам оступится, наблюдает за сыном со смесью ностальгии, нежности и капельки горчинки - горчинкой отдают все его воспоминания, даже те, в которых уже появилась маленькая мисс Суонн. Себя он прекрасно помнит в этом возрасте - да, такая же тяга к приключениям, даже если эти приключения сводятся к прогулке по ночному Порт-Ройалу, такой же восторг от любой удавшейся шалости, но - что за мальчик его собственный сын, о существовании которого он, Уилл Тернер, капитан "Летучего Голландца", знает со вчерашнего вечера?
По ту сторону моря ему особо не приходило в голову, что после того их единственного дня, проведенного вместе, как муж и жена, мог родиться ребенок - раз или два, ну пусть даже три, но Уилл ни разу не позволил себе задуматься об этом по-настоящему - по большому счету, мысли были нечеткие, отрывочные, похожие скорее на "если бы вдруг...", а никак не на "хоть бы!.." Сейчас почему-то трудно вспомнить, по какой причине он так жестко отлавливал и пресекал малейшую попытку представить себе ребенка - неважно, сына или дочь, но там-то, на "Голландце", Уилл точно знал ее, эту причину. Должно быть, у него было тогда бы слишком много мыслей об Элизабет - не самое лучшее провождение времени, если до самой Элизабет плыть десять лет.
А между тем ребенок - сын - вот он, и не очень понятно, что и как теперь делать. Само собой, Уилл ошеломлен, рад и горд, но только что он может сказать мальчику, уже выразив радость первой встречи? Девять с лишним лет Лиам слушал от матери только истории, больше похожие на сказки, о неизвестном, непонятно где находящемся, но зато героическом отце, имея весьма сомнительные доказательства этого героизма, если вообще имея их, и вряд ли за оставшиеся полдня - не думай об этом сейчас - эти доказательства успеют быть представленными в полной мере. Хорош отец... нечего сказать.
И капитан "Летучего Голландца" Уильям Тернер грустно улыбается, припоминая, что и в этом они похожи со своим сыном.
- Как жалко, что мама не испекла сегодня яблочный пирог! - Лиам уже запыхался и стоит, упираясь ладонями в коленки и свесив голову, чтобы отдышаться. - Но она обязательно испечет, мы ее попросим завтра, да, пап?
...Не думай про завтра, Уилл Тернер. Не думай вообще, ладно? Притворись, что ни черта не понимаешь, - когда-то у тебя это выходило совсем неплохо.
Яблочный пирог, значит.
Вот тебе и раз.
У его непредсказуемой любимой очень много воплощений - отважная искательница приключений, пиратка, начисто лишенная принципов, кроме тех, которые ведут к собственной выгоде, грозная - при всей кажущейся хрупкости - противница в поединке на шпагах. Корона Короля Пиратов, правда, смотрелась на ней сомнительно - но это только его, Уилла Тернера, субъективный взгляд. В любом случае, ее пламенные воззвания тогда воодушевили пиратов, значит, не так уж не в пору был титул.
Еще он знает теперь, какое лицо может быть у нее ночью - в безмятежной истоме, когда успокоена страсть, когда кажется, что нет тела и вообще ничего нет, кроме них двоих. А еще она мисс Элизабет Суонн - губернаторская дочка, нежная барышня в платьях из атласа и кружева с корсетом, которой полагается закатывать глаза и морщить носик при малейшем проявлении отсутствия воспитания или такта у собеседника.
А теперь Элизабет - и яблочный пирог. С ума сойти. Значит, все эти такие разные, с такой ревнивой нежностью любимые, бережно хранимые в воспоминаниях Элизабет сошлись в одну-единственную, которая печет яблочные пироги для сына.
Почему ему так неожиданно легко представить ее такой? Что он знает о ней нынешней? Кроме того, конечно, что любит ее еще больше - десять лет он представить себе не мог, что можно любить больше, а теперь вдруг оказалось, что там, где хранилась эта любовь, есть второе дно... И это, собственно, все - ничуть не больше, чем он знает о мальчике, который все-таки чем-то очень неуловимым похож на свою мать - что-то проскальзывает, не успевая как следует запомниться, в улыбке, во взгляде, в жестах...
Вряд ли Уиллу суждено узнать о жене и сыне больше, чем уже известно.
...Мы договорились, помнится, что не будем думать про завтра?
- Па-ап? - вопросительно тянет Лиам, усаживаясь на прогретый камень - самый высокий из тех, что рядом с ними, но все-таки на отца смотрит по-прежнему снизу вверх.
- Обязательно, - отвечает Уилл на заданный вопрос. - Мы обязательно попросим маму испечь нам яблочный пирог.
Его сын довольно кивает и улыбается, снова становясь неуловимо похожим на Элизабет.
Мужчинам, кажется, полагается очень гордиться, если сыновья похожи только на них, но Уилл ощущал малодушное сожаление от того, что мальчик не унаследовал от матери чуть больше, чем вот это постоянно ускользающее сходство - но и оно так напоминало о самых первых днях знакомства, когда маленькая мисс Суонн вот так же ускользала, все время смеясь, и звонко подзадоривала: "Попробуй, поймай меня, поймай!", а ему никак это не удавалось - потому что корабль она знала как свои пять пальцев и не уставала совсем, в отличие от своего нового друга, который еще не слишком твердо стоял на ногах после чудесного спасения. А ему так хотелось догнать эту девчонку с растрепавшимися локонами и раскрасневшимся лицом хотя бы один раз - и вот вроде бы и догнал, но что-то Уилл не уверен, что догнал и впрямь.
- Расскажи мне еще про маму, - отец пересаживает Лиама с камня на плечо, оставляет так, придерживая за колени. Плечо у него очень удобное, уютное - так здорово сидеть, жалко, что не поболтаешь ногами в воздухе. С крестным таких штук тоже не проделаешь, конечно... но теперь уже и не надо. Ведь дома папа.
А про маму... Лиам открыл было рот - и замялся.
Нет, Уильяму Тернеру-третьему очень повезло с матерью, грех жаловаться, - вряд ли на свете существовал еще ребенок, который был бы столь же желанным и любимым, как он. В этом мире Элизабет совершенно точно не любила никого больше, чем сына, только разве его отца - но Уильяма Тернера, капитана "Летучего Голландца", чье сердце хранилось в кованом сундуке, никак нельзя было счесть принадлежащим к миру живых. Его сын, разумеется, не знал всего - ни про сердце, ни про мир по ту сторону моря, ни даже про титул Короля Пиратов Элизабет ему не рассказывала, справедливо решив, что для таких рассказов надо подождать еще лет пять-семь, хотя во всем остальном постаралась быть честной: Лиам в общих чертах знал про капитана Джека Воробья, про "Черную Жемчужину", про то, что его дед был могущественным губернатором, про войну пиратов против жадного и злого лорда Беккета, про "Летучий Голландец" и про то, что его отец - капитан этого знаменитого корабля. Не знал только всей правды о том, каким образом отец стал капитаном, как не знал того, что его детский кумир - адмирал флота Его Величества Джеймс Норрингтон воскрес из мертвых с разрешения Уильяма Тернера-второго. "Твоему отцу пришлось уплыть на несколько лет, Ли. Мы тогда только поженились, я и не знала, что у меня должен родиться ты. По одиночке нам было проще спрятаться, ведь за то, что мы участвовали в сражении на стороне пиратов, нас объявили вне закона... - Мам, а теперь тебе уже не опасно? - Да... тогда на троне был другой король и не было войны, в которой так славно сражается твой крестный. - А почему папа не может вернуться прямо сейчас? - Потому что... (мама почему-то смутилась после этого вопроса) для него было условие, и оно все еще не потеряло силу").
В маленькой вселенной мальчика, конечно, присутствовало много чего и кого, но центром была, конечно же, мать. Мать, которой чудовищных усилий стоило позволять сыну жить так, чтобы он не чувствовал постоянного гнета ее бескрайнего обожания - взрослея, Лиам постепенно начинал об это догадываться, хотя не понимал до конца. Догадывался по тому, как вздрагивали ее пальцы и какой напряженной становилась ее улыбка, когда он просился отпустить его с другими мальчишками в порт, и по тому, как крепко она обнимала его каждый раз по возвращении. Конечно, в остальном мать придерживалась мнения, что Лиам уже довольно взрослый и самостоятельный мальчишка и вела себя с ним соответственно - сын не мог припомнить ни одного раза, чтобы она излишне нежничала с ним, как некоторые другие матери. Наверное, потому что нянька Грэйс не уставала напоминать ей, что в доме растет мужчина, а не барышня, - Лиам собственными ушами слышал недовольное ворчание на эту тему.
Пожалуй, единственный человек - кроме отца, конечно, вот как сегодня, - которому Элизабет не боялась доверить сына, был адмирал Норрингтон. Такой была одна его мама.
Другая мама была самой красивой и самой грустной на свете. Она умела остроумно пошутить и много улыбалась при гостях, если они случались дома, но никогда не смеялась. Сколько ни наблюдал сын за ней в то время, когда Элизабет не могла его видеть, он ни разу не видел, чтобы она улыбалась. Правда, он не видел - кроме одного-единственного раза, исключая сегодняшнюю ночь, - и того, чтобы она плакала.
Друзья-мальчишки говорили, что она очень строгая. Лиаму так не казалось - но то, что Элизабет к большинству происходящих вещей относилась с изрядной доли иронии, было очевидно. Лиам не замечал в ней никаких внешних перемен - конечно, его мама и должна была всегда оставаться молодой красавицей, это другие пускай меняются, но даже леди Мэри, жена крестного, даже она становилась другой, а мама - нет. Ее иногда принимали за старшую сестру Лиама, и вот тогда он не знал, радоваться или обижаться. Только глаза у мамы становятся год от года печальнее и движения - медленнее.
И еще была третья мама, о которой он ничего не знал, и вот такая она была любопытнее всего - мама со своими тайнами и секретами, из-за которых ей даже когда-то пришлось уехать на долгих полгода, толком ничего не объяснив. Лиам никогда не признавался ей, но он смутно помнил, как однажды ночью приехал странный человек, похожий на пирата, и они с мамой долго-долго разговаривали о чем-то, шепотом яростно спорили, но Лиам ничего не понял из их спора. Потом этот странный человек ушел, а мама долго плакала, сидя возле кровати мальчика, думая, что он спит, но Лиам не спал на самом деле, просто лежал тихо-тихо, а мама все плакала и плакала, он даже уснул в конце концов и не слышал, когда она ушла. Это и был тот самый единственный раз, когда Лиам видел мамины слезы, и ему было так жалко ее, так жалко, но он был слишком маленький, чтобы придумать, как ее развеселить. Его так и подмывало спросить у матери, кто был этот человек, после разговора с которым Элизабет заторопилась в дорогу, но что-то подсказывало - у нее спрашивать не стоит. А адмирал Норрингтон, выслушав рассказ о странном чужаке, заметил только, что ему стыдно за недостаток воспитания и такта у крестника, который бессовестно подслушивает разговоры собственной матери. Пришлось довольствоваться этим.
А главное - у мамы был какой-то странный старинный сундук, который она никогда не открывала, но возле которого часто подолгу сидела, думая, что ее никто не видит. Лиаму страшно хотелось узнать, что в этом сундуке, он даже пытался несколько раз найти его, когда матери не было дома, но Элизабет очень хорошо прятала свою тайну.

[Li Nata]

В общем, не так-то просто было среди того, что касалось мамы, выбрать "что-нибудь" для рассказа отцу, и Уильям только вздохнул.
- Она часто грустит. Даже если смеется, все равно грустит.
Какой-то подобный ответ ты и ожидал, собственно, Уильям Тернер. Почему же ты оказываешься к нему так не готов, как будто у тебя вышибли землю из-под ног?
Он откашливается, чтобы не дрогнул голос, и спускает сына с плеча на песок.
- Ясно. А смеется?
- Бывает, - сын кивнул. Как-то, похоже, не очень радостно. - Нечасто и когда не одна. Дядя Джеймс говорит, она много смеялась раньше, давно. Когда еще меня не было, - и это звучит так, как будто Лиаму невозможно представить, что мир существовал до его рождения.
- Командор Джеймс Норрингтон? - больше для порядка уточнил Уилл. Без ревности. Ревность давным-давно ушла - даже раньше, чем они встретились на "Голландце" по ту сторону моря. Еще после одновременно провальной и блистательной попытки спасти Джека от виселицы (где теперь, интересно, Джек?)...
- Угу, да, - согласно мотает головой Лиам, успевший уже вытащить из плетеной сумки, врученной им на пороге Элизабет, яблоко и с аппетитом хрустящий им. - Он адмирал, пап.
- Ну да, конечно, - рассеянно кивает его отец. - Конечно.

...Они сидели напротив друг друга в капитанской каюте "Голландца" - оба измотанные, невеселые, правда, в глазах у бывшего адмирала Норрингтона было гораздо больше тяжелого безразличия к собственной судьбе, чем в глазах у Уилла.
Неудивительно, наверное.
Ему-то как раз сейчас как никогда хотелось жить. Невозможного всегда хочется гораздо больше, чем доступного.
- Какого черта, Тернер, - Джеймс Норрингтон смотрит сквозь собеседника, как будто тот - стекло. - Ты поднял меня на этот проклятый корабль, на котором я ненавидел бы даже крыс, если бы они здесь водились, и я жду объяснений, какого черта.
Капитан Тернер в ответ произносит одно-единственное слово. Имя.
- Элизабет.
Души и призраки вряд ли могут побледнеть - но Уилл готов был поклясться, что бывший адмирал именно побледнел, откидываясь на спинку кресла.
- Потрудитесь объяснить свою мысль, Тернер, - от неожиданности адмирал даже перешел на "вы".
А что было объяснять? Что она осталась там совсем одна? Что он должен хоть кого-то оставить с ней - особенно сейчас, когда за ней идет настоящая охота по приказу короля, а его безрассудная жена - жена, жена, к тому, что ее теперь нужно называть так, тоже следует привыкнуть - щедро подлила масла в огонь своей войной против Беккета?..
Что ему не вышептать как тошно от всего этого?
Ну да, он так и сказал - мне тошно думать, что она там совсем одна.
А Норрингтон, разумеется, ответил - а мне-то уже какое дело с этого света до того, что происходит на том?
Потому что, адмирал, мне ничего не приходит в голову лучше, кроме как то, что вы должны вернуться и присматривать за ней. Потому что никого больше у нее не осталось. И еще с десяток потому что, которые Джеймс Норрингтон выслушивает не перебивая.
Ну и где-то среди этого разговора все-таки роняется - почти неосознанно, почти не преднамеренно, почти против воли - все-то теперь сплошное "почти".
- Она жена моя.
И - ревность, все-таки старая, через все безразличие прорывающаяся глухая и безнадежная ревность следом за ошеломлением в глазах бывшего адмирала.
Ревность, понять которую капитан "Голландца" не может. Не хочет. Какая разница? Они все равно оба ее потеряли - пока она по ту сторону света, а они, два неудачника, по эту.
Я готов вернуть тебя в мир, где она есть - живая, где можно дышать с ней одним воздухом, можно видеть ее, можно говорить с ней и даже еще раз умереть ради нее, а ты...
Обидно, что другие не так ценят это счастье, как оценил бы его ты, Уильям Тернер? Похоже на то.
- Скажите ей, что она свободна... если пожелает. Любое ее решение для меня будет правильным, - смотреть в глаза Джеймсу Норрингтону он не мог, потому что его слова были почти враньем. Нет, враньем без всякого "почти". - Если так будет лучше для нее. Для меня она в любом случае останется единственной, - и капитан "Голландца" криво улыбается своим же словам: разумеется, в любом - какие уж тут женщины. - У нее больше никого нет. И жить так хорошо, адмирал.
Долгая пауза - и наконец: "Я согласен".

Судя по тому, что успел сказать сын, не все так плохо в возвращении к живым, как рисовал в своем воображении адмирал Норрингтон.
Размышления же капитана Тернера о собственной жизни были не слишком веселые. Слишком невеселые даже. Он остался жив... относительно жив. Нечего сказать, Джек сослужил ему неплохую службу... в некотором роде. Как-то неубедительно и незавершенно выглядели эти и подобные мысли.
В его жизни все пошло как в сказке, вот уж чего не отнимешь. Как в старой сказке, которую как-то рассказывал ему старик-пьяница Браун - про короля, который обещал отдать то, чего в своем королевстве не знает. Кто бы мог подумать, что сказка, героя которой Уилл больше всего высмеивал мальчишкой, воплотится в его жизни десять лет спустя, и смеяться ему уже не захочется?.. Мог ли он думать, самоуверенно отвечая отцу: "Смотря какой он, этот день!" - что ни черта не понимает в том, о чем говорит?
Он мечтал, чтобы она стала его женой, - всегда, а позже, измученный ревностью и сомнениями, - чтобы любила его. Так что пенять на то, что высшие силы не выполнили самое заветное желание, он не мог: Элизабет его жена, Элизабет его любит. А то, что он не уточнял в своей мечте - жена, которая будет рядом с ним до конца жизни, а потом на небесах, так в этом он мог предъявить претензии только себе. "Просьбы должны быть конкретными".
Дело даже не в том, что он мучительно жаждал ее тела, - была и другая жажда, гораздо более мучительная и неотступная: быть рядом. Всегда. Он понятия не имел, что ему придется оставить по эту сторону света: саму возможность быть рядом всегда.
Было от чего сойти с ума. До "Голландца" вся его жизнь, по сути, была заполнена только ею, Элизабет, и все, что он когда-либо сделал, было для нее и из-за нее. Правда, понятно это стало слишком поздно. Любимую, обожаемую, самую дорогую, неповторимую и единственную девочку вырвали из его жизни, и теперь там, где всегда была Элизабет, появилась пустота, заполнить которую оказалось не просто трудно - а попросту нечем.
Она снилась ему каждую ночь - снилась так, что после таких снов хотелось только одного: не проснуться больше никогда. Не потому, что во сне она часто была той Элизабет с острова, затерянного в океане, юношески угловатое тело которой нетерпеливо вздрагивало под его поцелуями, не потому, что собственные реакции на такие сны были предсказуемыми и банальными, нет. Потому что она была так ощутимо рядом, что, просыпаясь, Уилл никак не мог понять, почему не находит ее возле себя.
Потом вдруг обнаружилось, что он может и не спать совсем, по несколько дней, - и Уилл благословил эту способность бессмертного капитана "Голландца", которая освобождала его от чересчур сладкого яда - снов, в которых они раз за разом были вместе, чтобы никогда не расставаться. Бессонницы одержимо заполнялись всем, что попадалось под руку, - иностранные языки, книги, философия, табак, ром... что угодно. Чаще всего ром - его запасов на "Голландце" оказалось удивительно много. Потом ром стал напоминать ему об Элизабет - ощущением приятного жжения в кончиках пальцев, это было памятное ощущение первых прикосновений к ее телу тогда, на острове, и Уиллу пришлось переключиться на виски.
Потом виски тоже стало напоминать об Элизабет - виски пришлось бросить. Что-то еще промелькнуло в промежутке между почти беспробудным пьянством и почти безупречной трезвостью - сейчас Уилл уже не помнил.
Потом о ней стало напоминать все.
Он сам был лучшим напоминанием.
Как бы глупо ни звучало, но его прекрасная жена превратила в ад даже бессонницы.
Утром - утро за Краем света, конечно, весьма относительное понятие, но все-таки утро там существовало - он поднимался на капитанский мостик, изо всех сил стараясь не замечать полного жалости отцовского взгляда. Пожалуй, это было единственное вмешательство Билла Тернера в то, что можно было назвать "личной жизнью" его сына - не считая еще двух или трех разговоров. Сыну, наверное, следовало сказать "спасибо", но почему-то язык не поворачивался.
- Лучше бы мне тогда дали сдохнуть. По крайней мере, это бы было героически.
- Разумеется. Но, думаю, она бы сдохла следом - чуть раньше или чуть позже, не имеет значения. Должен заметить, в противостоянии Армаде это было проще простого.
- Элизабет слишком любит жизнь.
- Элизабет слишком любит тебя, хотя, должен признаться, у нее неплохо получается держать свои чувства в узде.
- Иди к черту!.. - яростно орал Уилл в ответ, чтобы через час, или два, или три все-таки хмуро просить прощения.
И души, разумеется. Чего только он не наслушался от душ пиратов, которые приходилось перевозить за Край Света. Элизабет убили. Элизабет умерла от горя. Элизабет исчезла. Капитан "Летучего Голландца", не в силах смириться с разлукой, забрал ее с собой на ту сторону моря - эта версия, похоже, была самой распространенной среди пиратов.
Если бы это в самом деле было возможно...

- Пап, ты меня не слушаешь?!..
Возмущенный звонкий голос мальчика, так напоминающий голос Элизабет, разорвал цепь воспоминаний.
- Разумеется, слушаю, Ли.
- И я вот тут подумал, пап, что будет очень здорово, если ты подучишь меня, как со всем этим управляться. Я про штурвал и все такое. И с компасом я уже умею, но мне хочется научиться определять пройденный путь по Полярной звезде, крестный говорил, что так тоже можно...
Черт. Элизабет. Ты же такая умница. Ты же всегда все понимала и схватывала с полуслова. Почему ты не сказала нашему сыну, что я не смогу остаться на берегу и ничему не смогу научить?..
- А тебе зачем все это, малыш?
- Ты меня все-таки не слушал! - нотки победной правоты сквозь обвинительный тон заставили Уилла улыбнуться.
- Я немного отвлекся, - он приглаживает забавно торчащие во все стороны вихры на макушке сына. Ветер тут же делает этот жест совершенно напрасным. - И зачем же тебе такие тонкости?
- Потому что хочу быть моряком, пап! Как ты и как крестный, - добавляет Лиам - очевидно, с надеждой польстить отцу, но у Уилла получается только выдавить в ответ очередную кривую улыбку. Хорош пример для подражания.
Сейчас Лиам просто маловат, а что он скажет еще через десять лет своему отцу - остается только догадываться. Хорошо, если вообще сочтет достойным поздороваться.
Вот и отдай то, чего в своем королевстве не знаешь.
Про это ты тоже не знал, Уилл Тернер. Честно признайся, что и не думал.
Уильям-самый-младший вздохнул.
Что-то никто из его родителей не приходит в восторг от мечты сына.
Мама тоже была не особенно рада, хотя, конечно, ни за что на свете не позволила бы Лиаму это понять.

- Я все решил, мам! - Лиам уселся на табурет и принялся болтать ногами.
- Нда? - Элизабет скептически глянула на сына через плечо. - И что же вы уже успели решить такое важное прямо с утра, сэр?
- Что я буду моряком, мам! - в его тоне можно было уловить намеки на презрение к ее недогадливости.
- Как интересно, - Элизабет поставила перед сыном тарелку.
- Да, моряком! - недостаточная заинтересованность матери уязвляла Лиама, и он не отставал. - Как дедушка, папа и как крестный!
- Как дедушка и папа лучше не надо, любовь моя, а чтобы стать таким, как твой крестный, нужно родиться Джеймсом Норрингтоном, - Элизабет положила рядом с тарелкой ложку и кусок хлеба на салфетке. - А теперь - завтракать.
- Ты что, не хочешь, чтобы я был моряком?! - набычился Лиам.
- Ну что вы, мистер Уильям Тернер-самый-младший, сэр, я одобряю любое ваше решение, но обещайте мне не становиться моряком по крайней мере до тех пор, пока не съедите ваш завтрак, сэр, - улыбнулась Элизабет и звонко поцеловала его в макушку.
- Ладно, - Лиам погрузил ложку в тарелку. - Овся-ааа-анка... - протянул он, недовольно морща нос.
- Что поделать, дорогой мой, папа в детстве тоже ел овсянку. И пил молоко! - с этим словами Элизабет поставила перед сыном кружку. - Без пенок, - и она весело подмигнула.
Лиам отважно отправил в рот первую ложку каши, откусил хлеба, не прожевав, затараторил:
- Дядя Джеймс сказал, что, если я и правда хочу быть моряком, есть специальное училище, в котором...
- Мистер Тернер, - строго произнесла его мать, - я буду очень вам признательна, если Вы прожуете прежде, чем продолжите свою речь, и впредь не будете говорить с набитым ртом.
Лиам торопливо хлебнул из кружки, проглотил все, что было во рту.
- Я говорю, что дядя Джеймс говорит, есть специальное училище, в котором могут учиться те, кто хотят быть моряками... будет здорово, ма, если ты поговоришь с крестным про это все...
Смотреть в одновременно умоляющие и горящие от воодушевления темно-карие глаза, так похожие на другие самые важные в ее жизни темно-карие глаза, показалось невыносимым, и Элизабет еще раз наклонилась поцеловать сына и потрепать легкие детские волосы.
- Я поговорю с твоим крестным, моя любовь. Обещаю.
И Лиам Тернер сияет самой своей счастливой улыбкой, не зная, что это та самая улыбка, которой улыбался его отец, услышав сквозь грохот орудий, проливной дождь и звон оружия долгожданное "Согласна!.."

Интересно, если рассказать про это и про все другое, что Лиам думает про маму, отцу - что он ответит?

[Li Nata]

...Их с Элизабет сын склоняет голову чуть на бок - очень знакомое движение, но Уилл никак не может понять, чье именно - его или жены, - задумчиво прищуривается и, наконец, решается.
- Я расскажу тебе секрет, только ты пока не говори ничего маме?
- Не буду говорить.
- Точно? - подозрительно уточняет сын.
- Честное пиратское, - совершенно серьезно произносит Уильям Тернер.
Лиам звонко хохочет - шутка, видимо, пришлась ему по вкусу.
- Так ты все-таки пират?! - а вот эти горящие глаза при упоминании пиратов - точно от Элизабет. Уилл спорить был готов, что мальчишка знает наизусть если не весь Кодекс, то половину – точно.
- Ну... уже нет.
- Жаль, - искренне вздыхает Лиам.
Уилл поперхнулся.
- Гм. - Подходящий ответ так и не пришел в голову. - Мне грустно, что я разочаровал тебя, мой мальчик.
Лиам вздохнул еще раз.
- Ну... раз уж так... ничего не поделаешь. Я попробую с этим смириться.
Столь философский подход к гибели иллюзий едва не вызвал у отца Лиама приступ веселья, но пришлось все-таки сдержаться.
- Так что с твоим секретом? - напомнил Уилл.
- А! - Лиам снова просиял и тут же понизил голос. - В следующем году я начну учиться в морском училище. Мы договорились с крестным, только он сказал, что маме говорить не надо, она расстроится, потому что будет одна, я и не говорил, но раз уж ты с нами, наверное, скоро можно будет сказать?
Отец смотрит на него как-то очень странно - немигающе и тяжело, и Лиаму делается неуютно под таким взглядом. И еще от того, как сильно вдруг отец сдавливает ладонью его плечо.
Уилл понимает это и ненадолго закрывает глаза.
Что же я наделал.
Что же ты наделала, Лиз.
Что же мы с тобой оба наделали.
Кто же все это исправит теперь?
- Это и есть твой самый главный секрет? - не открывая пока глаз, спрашивает Уилл - изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал естественно, но от этих стараний выходит только хуже.
- Ну, - его сын замялся на одну, может, две секунды. - Да, пап.
Причина заминки младшего Уильяма была очень непростой и звалась мисс Джейн Норрингтон. Только это - тссс! - был его самый большой секрет. Секрет, который он ни за что и никому не собирался открывать, даже своему отцу, которому хотелось рассказать столько - на десять лет хватит! Но только не про мисс Джейн.
Мисс Джейн была - после мамы... или даже... нет, все-таки после мамы! ...хотя... мама-то взрослая женщина, значит, все-таки мисс Джейн была самой замечательной девочкой в мире. Лиам обожал ее - впрочем, ее все обожали, - и изо всех сил надеялся, что сама мисс Джейн этого не замечает. Во-первых, ему было бы стыдно, во-вторых, ей могло бы это не понравиться, а в-третьих, Лиам сомневался, что он - подходящая компания для нее. Мисс Джейн была дочкой адмирала флота Ее Величества, и хотя адмирал этот был крестным Лиама, уверенности мальчику это не добавляло. Взять хотя бы то, как они жили: семья адмирала - большим домом, с множеством слуг, всего в нескольких милях от столицы - был у них дом и в Лондоне, но в нем почти не жили - у леди Мэри слабое здоровье, она плохо переносит оживление, суете и духоту большого города. Сэр Джеймс и леди Мэри часто бывали при дворе, а Лиам с матерью старались вести себя как можно тише, не привлекать ничьего внимания. По средствам они, конечно, могли позволить себе гораздо больше, но мать держала всего троих слуг, наотрез отказываясь от большего количества, - не считая Грэйс, конечно, впрочем, Грэйс была членом семьи, а не прислугой; а вот о том, чтобы жить в столице или вблизи от нее, Элизабет и слышать не хотела: "Ни к чему лишний раз напоминать о себе королеве". Собственно, в этом крылась главная трагедия ее сына: с тех пор, как мать перевезла его в Плимут, он стал слишком, слишком редко видеть мисс Джейн - и все больше замечать, как они отличаются друг от друга. В детстве они ладили хорошо, даже замечательно, но теперь мисс Джейн стала настоящая маленькая леди, вот так, а Лиам, даже если надевал костюм для "мальчика из благородных", все равно чувствовал себя рядом с ней как обыкновенный уличный мальчишка.
Да и вообще...
Конечно, в Плимуте было немало такого, от чего у любого мальчишки закружилась бы голова от восторга, и у Лиама тоже кружилась, но, как бы ни были прекрасны корабли, причалы и паруса, они нисколько не мешали ему ужасно скучать по мисс Джейн – скорее, наоборот.
Правда, он не мог ей в этом признаться.
И, похоже, именно из-за этого мисс Джейн часто на него сердилась.
Они вообще стали плохо находить общий язык, и Лиама это расстраивало гораздо больше, чем могли себе представить его мать и крестный. Мальчику очень хотелось бы знать, расстраивалась ли из-за этого сама мисс Джейн - хотя бы в половину так же сильно, как он?
Вряд ли отцу нужно рассказывать все это.
- Ты, смотрю, проголодался уже? - Уилл улыбался уже совсем по-другому - открыто, весело, глядя на то, как его сын задумчиво уминает бутерброды с сыром. - Может, стоило прислушаться к маме и поесть как следует перед прогулкой?
Что бы они понимали, эти взрослые!!
- Я хотел погулять с тобой! - покраснев от негодования, пробурчал Лиам. - Все равно у мамы утром были те же бутерброды, какая разница, где я их съем?!
Уилл развел руками.
Да, утренний завтрак: яблоки, хлеб, ветчина и сыр - и, конечно, все это неразрывно связано с Элизабет, витающей где-то далеко, с мягкой мечтательной улыбкой, с этими томными после ночи движениями, текучей, похожей на падающую шелковую ленту... хочется подхватить ее где-то в этом тягучем течении и пропустить сквозь пальцы... и Уилл совсем забыл, что рядом ворчит Лиам, недовольный тем, что родители снова забыли о нем, и что самому неплохо бы поесть - только смотрел, подперев рукой скулу, смотрел завороженно на Элизабет - как она повернулась, как наклонилась, как между делом сдувала мешающий локон, как складки юбки повторяют движения пританцовывающих ног, и так до тех пор, пока жена не села напротив, улыбаясь - чуть заметные лучики морщинок в углах глаз от этой улыбки делали ее похожей на лису, - и не спросила: "Ты чего, Уилл?" И он улыбнулся в ответ, качая головой и чувствуя себя молодым и глупым влюбленным - как будто ему опять восемнадцать, и мисс Суонн, одетая в платье по последней лондонской моде, спускается к нему по лестнице в губернаторском доме. "Ничего. Ты такая красивая, жизнь моя."
Падающие шелковые ленты, как же. Скажите на милость. Откуда этот поэтический слог, капитан Тернер?
- Расскажи, что ты видел за Краем Света?
- Извини? - разобрать, что сын говорит с набитым ртом, было совершенно невозможно.
Лиам наспех проглотил то, что как раз пережевывал.
- Расскажи, что ты видел за Краем Света? - терпеливо повторил он.
Уилл медленно проследил глазами линию горизонта. Здесь она совсем иначе выглядит, чем по ту сторону.
Что он мог рассказать своему сыну? Что по ту сторону моря - в тех водах, где плавал "Голландец", всегда вязкие промозглые сумерки, что солнце - если его видно днем - больше похоже на неуверенный бледно-золотой мираж, раскачивающийся за пеленой все тех же непроходящих сумерек, что там не бывает ни зимы, ни лета, ни дождя, ни зноя, один только туман и тут и там огоньки фонарей? Что души погибших в море по большей части уже тени, пусть и обладающие плотью, но уже безразличные ко всему, что вокруг, а значит, вокруг тебя все время - если только не спишь - ничего не выражающие взгляды, жесты и голоса? Там нет ни ветра, ни запахов, ни звуков - кроме плеска воды и слабого шелеста парусов... там все постепенно утрачивает свое истинное значение - даже воспоминания о твоей матери, мальчик мой, дорогие, такие мучительные и прекрасные воспоминания о самой любимой женщине, даже они постепенно становятся бесплотными, теряют наполненность, запах, цвет, вкус.
А потом таким же бесплотным постепенно становишься ты - ни чувств, ни мыслей, ни желаний - ничего не остается.
Хороший рассказ для девятилетнего мальчика, нечего сказать. Спроси у меня что-нибудь попроще, Ли. Про секстант, что ли...
Уилл посмотрел на сына, потрепал ему волосы на затылке.
- Расскажу. Когда ты станешь постарше.
- Ну вот!! - Лиам обиженно плюхается на песок. - Ты прямо как мама... "ты еще слишком мал", "когда-нибудь потом", "в следующий раз, Лиам, когда ты станешь постарше".
- Но ты на самом деле слишком мал, чтобы слушать эти рассказы, мальчик мой.
- Все вы одинаковые со своими тайнами! - похоже, его мальчик обиделся не на шутку.
- Вырастешь - будешь такой же, - как можно весомее парировал Уилл. И добавил уже совсем серьезно: - Хватит уже дуться, Ли. За Краем Света очень мало вещей, которые годились бы для ушей и глаз не то, что мальчишки твоего возраста, но и многих взрослых.
- Там что - так страшно? - взгляд совсем как у матери, хотя глаза - темно-карие, в него, Уилла.
Опять эта кривая усмешка, никак не получается перестать вот так криво улыбаться.
Уилл с силой прижал пальцы к углу рта, сдерживая упрямую мышцу, уже в который раз за последний час или чуть больше искривляющую лицо.
- Да, - честно признался он. - И это тоже.
- И ты боялся?? - таки и засиявшие глаза мальчишки широко распахиваются. Ну ничего себе!! Что же там такое, за этим таинственным Краем Света, что даже героическому капитану самого "Летучего Голландца" там не по себе?! Страсть как интересно было бы узнать!..
- Уильям, - отец садится на песок рядом с ним и слегка притягивает к себе за плечо. Лиам прижимается к нему с такой готовность и так доверчиво, что у Уилла - впервые за Бог знает сколько времени - так и прокалывает фантомной болью в том месте, где раньше было сердце.
Сердце.
Вот же черт.
И капитан "Летучего Голландца" слегка отстраняет сына, не зная, рассказала ли мать и об этом, а потому - отчаянно, до холодноватого замирания почему-то в горле испугавшись, что скажет Лиам, не услышав биения сердца в груди отца.
- Я не знаю, какие небылицы рассказала про меня мама, - Уилл старается, чтобы голос звучал как можно ласковее, мягко удерживает сына за плечи на расстоянии вытянутой руки, - но я совершил не так уж много героических поступков в жизни, чтобы ты считал меня напрочь лишенным чувства страха. Храбрости у меня на самом деле не больше, чем... - он задумался. - Чем у мамы. Или у твоего крестного... например.
- Но пап! - Лиам так и уставился на отца. - Ты же спас маму от бандитов, которые превращались в скелеты при лунном свете! Ты придумал огромную бомбу, чтобы отогнать чудовище от "Жемчужины"! Ты сумел обхитрить всех пиратских баронов! И вообще ты всех-всех-всех спас!
Уилл, не зная, смеяться или ругаться на протяжении пламенной речи сына, все-таки расхохотался. Ничего себе, образ "твой папа лучше всех на свете" Элизабет ухитрилась преподнести сыну!! Да, ей явно было чем заняться в свободное время все эти десять лет.
Вопрос в том, что образ был явно приукрашенным. А ничего объяснить сыну Уильям Тернер попросту не успеет, даже если попытается.
Да и нужно ли?
Попытавшись это сделать, с закатом он покинет эту сторону и вернется с кораблем на тот свет, оставив после себя слишком много вопросов и ни одного ответа. Не слишком ли много для одной Элизабет?..
Сразу стало как-то не смешно.
Лиам, явно не понимая, что так развеселило отца, просто дожидался, пока тот посерьезнеет, и только после этого спросил:
- Ну и что я сказал смешного, пап?
Отец только помотал головой вместо ответа.
- Но что-то же тебя рассмешило?
- Мама преувеличивает мои подвиги, - вставать на ноги не хотелось, Уилл лег на спину, заложил руки за голову, глядя в небо. Оно здесь такое синее. Такое высокое. Такое чистое. И кругом запах моря - соленый, терпкий, разъедающий с непривычки ноздри - по ту сторону море не имеет запаха... и солнце - солнце еще в зените, значит, у них еще есть время. - Но, может, это не так уж плохо. Скажу по секрету, - Уилл перевел взгляд на сына и подмигнул ему, - мне чертовски льстит, что для моего сына я лучший в мире. Только очень тебя прошу, не делай меня образцом для подражания?
- Договорились, - важно кивнул Уильям-самый-младший. - По рукам?
- По рукам, - и они скрепили свой маленький договор крепким рукопожатием.
- А почему?
- Уильям Тернер!!
- Понял, понял... "Я все тебе объясню, когда ты станешь старше!" - передразнил мальчик, и вышло так похоже, что его отец снова рассмеялся.
- А ты еще туда вернешься когда-нибудь? - Лиам, в точности копируя движения отца, вытягивается на песке рядом с ним.
- Куда?
- За Край Света, конечно.
Черт. Элизабет, что же ты... как же ты могла - не объяснить?
- Да, - голос у Уилла становится бесцветным, как будто он уже по ту сторону моря.
- А меня возьмешь с собой?
- Нет, - сухо отрезал отец.
- Но мне интересно, пап! Почему тебе можно, а мне - нельзя?
- Потому что. Давай-ка заканчивать с вопросами, а, сын? Мама, наверное, заждалась нас дома, чего доброго, скажет мне, что я хотел уморить тебя голодом! - с этими словами капитан Тернер поднялся на ноги и протянул руку мальчику, помогая встать. - Давай-давай, поднимайся. У, да ты весь в песке!
- Угу, она скажет, - Лиам запрокинул голову, щурился, против солнца глядя на отца. - А сегодня можно к тебе на корабль?
- Нет, - Уилл отвернулся, поднимая дорожную сумку и стряхивая с нее песок.
- А почему?
- Потому что сегодня нельзя.
- А маме можно?
- Маме тоже нельзя.
- Но это же твой корабль, почему мне нельзя?
- Нельзя и все, - всей душой ненавидя себя за такой ответ, процедил Уилл.
- А завтра?
- Хватит, Ли.
- Пап, ну почему ты сразу сердишься??

[Li Nata]

* * *

- Ты что, решил уморить нашего сына голодом??
Фраза, произнесение которой он так легко представлял себе на берегу - интонацию, позу, наклон головы, выражение лица, - будучи произнесенной, вызвала у Уилла только хмурую улыбку.
- Я не думаю, милая, что ему на самом деле грозило умереть с голоду, когда у нас с собой была сумка, полная яблок, сыра и хлеба.
Может, он и пытался пошутить, но никто не улыбнулся. Лиам глянул исподлобья на мать, потом на отца, и громко протопал по ступенькам мимо Элизабет.
Мать растерянно проводила его глазами, уже в спину сказала:
- Уильям Тернер, сэр, через полчаса прошу вас к столу. Я как раз накрою, - и закончила, уже повернувшись к мужу - потому что не было похоже, что сын уделил ее словам много внимания. - Не успела, думала, вы придете немного позже. Что случилось? Вы что... поссорились? - и на лице у нее такое недоумение, как будто произошло то, чего никогда не могло быть.
- Конечно, мы пришли бы позже, но папа не хочет брать меня с собой на корабль! - со обидой отозвался все-таки Лиам.
Несколько мгновений тишины - такой, что можно было бы даже услышать шум моря, хотя тут далеко от берега.
- Мы уговорим папу. Пойдем в дом, - дрогнувшим голосом попросила Элизабет, беря за руку сына, оглянулась на мужа. - Идем.
Уилл поднялся на веранду, как будто не заметив протянутой руки и испуганным шепотом произнесенного своего имени.
В кухне Элизабет принялась протирать посуду и расставлять ее на столе.
- Посидите со мной, пока я со всем этим... - в этот момент Лиам вскочил из-за стола и прямо-таки вылетел за дверь. Слышно было, как он взбегает по лестнице наверх, к себе.
Его мать вздохнула.
- Что между вами все-таки произошло?
- Почему ты ему ничего не сказала? - это прозвучало так резко, что Элизабет вздрогнула с головы до ног.
- Чего не сказала? - она отставила последнюю насухо вытертую чашку на стол, повесила полотенце на спинку стула и непонимающе воззрилась на мужа. - Кому не сказала?
- Уильяму, - капитан "Голландца" понизил голос, но резкие интонации остались как были.
Он никогда не разговаривал с ней в таком тоне. Никогда, никогда.
- О чем? - Элизабет приготовилась к обороне.
- О "Голландце", Лиз, не делай вид, что ты не поняла меня. О том, что привязало меня к кораблю. Как привязало. И о том, - Уилл сделал глубокий вдох, зажмурившись, встряхнул головой. В конце концов, его раздражение все равно бесплодно. - О том, что на суше я могу оставаться только на один день раз в десять лет?
Она ждала этого вопроса. Ждала и боялась до дурноты - и, когда услышала, эта дурнота навалилась с ужасающей силой, заставляя переносить тяжесть тела с ослабших ног на руки, вцепляясь пальцами в спинку стула, сминать влажное полотенце, сглатывать тошноту и опускать голову - низко, еще ниже, совсем низко. Виновата. Страшно виновата. Десять лет виновата.
И оправдываться нечем.
- Я не смогла, - это прозвучало совсем как давным-давно на "Жемчужине" - безвыходно. - Я... правда, не смогла. Уилл. Пойми меня, пожалуйста. Пожалуйста...
Протянутая рука так и замерла в воздухе - Элизабет как будто споткнулась о немигающий взгляд мужа.
- Не смотри на меня так, - Элизабет зажмурилась на мгновение. - Это плохой взгляд, Уилл, не надо, не смотри так. Пожалуйста.
Шепотом, все шепотом. Лиам услышит.
- Ты опять все за всех решила, так? - чтобы не видеть ее такого умоляющего, униженного лица, он отвернулся. - Когда ты научишься брать в расчет чувства других людей, Лиз? Когда ты научишься решать, черт возьми, не в одиночку и не только своего удобства ради, а хотя бы изредка вспоминая, что на свете есть другие люди, кроме тебя? Ты нисколько не изменилась!.. Я всегда готов был убить всякого, кто говорил мне, что ты самовлюбленная, заносчивая девчонка, думающая только о себе... но, клянусь, сейчас я готов в эти слова поверить.
- Своего удобства? - он не может говорить всего этого. Ее Уилл не может говорить всего этого!
Он пропускает вопрос мимо ушей - слишком взбешенный, чтобы слышать ее, и повторяет:
- Почему ты не сказала?
- Я наделась, что...
- Что? - грубо перебил Уилл, уже через секунду не понимая, зачем он это сделал. - Что?
Идиот. У них остались считанные часы, и они тратят их на ссору.
- Не знаю! - шепотом крикнула жена. - Я не знаю, на что. На то, что ты вернешься навсегда, – да какая теперь разница, на что? На чудо!..
- Скажи честно, Элизабет, - чертово это бессильное, бесполезное раздражение не отпускало, саднило, грызло изнутри, и Уилл, развернувшись, чуть подался вперед, чтобы смотреть жене в глаза. Ругались они по-прежнему почти шепотом. - Тебе просто не захотелось со всем этим связываться, так? Сделаем вид, что проблемы нет, тогда она исчезнет сама собой? А что он скажет мне еще через десять лет, ты про это думала? А что он будет думать завтра утром, когда я уплыву - ты понимаешь, Элизабет, я уплыву сегодня на закате туда, откуда вернулся, а ты остаешься здесь, и вопросы Ли станет задавать именно тебе?
- А что мне еще оставалось?! - собравшись, наконец, для ответа, она вся вскинулась на его слова, яростно ударив ладонями по спинке стула, за которую до этого цеплялась, как за соломинку, едва выговаривая слова от ярости. - Что мне оставалось ему сказать?! Что ты умер? Да, это мне и советовали. Все, кому не лень, легенда хоть куда! Но ты-то не умер, Уилл, понимаешь, ты не умер, даже если весь мир тебя похоронил, - неважно! Или тебе стало бы лучше, если бы я представила тебя сыну как старого маминого знакомого, который заглянул на денек в гости? Или ты предложил бы мне подвести Лиама к этому проклятому сундуку и сказать: "Пришло время познакомиться с папой, дорогой"? Так что из этого мне надо было сделать, сэр?! Предложи свой вариант! Как учесть сразу все - свои чувства, чувства Лиама через десять лет, да еще и твои чувства, узнать о которых я смогла бы только оказавшись на том свете?? - чувствуя, что вот-вот сорвется в крик, Элизабет зажала себе рот.
Медленно, с трудом дыша и не отводя глаз друг от друга, они приходили в себя.
- Элизабет.
Голос у Уилла был очень тихий. Неожиданно тихий - после того, как воздух между ними, казалось, звенел от накала - до того вызывающими были брошенные друг другу упреки.
- Я ведь не виноват.
Ну почему эта утвердительная фраза - произнесенной стала похожа на вопрос?
Или вопрос только у него в голове?
- Знаю. Я тоже, Уилл, - шепчет Элизабет в ответ и роняет вдоль тела ставшие слишком тяжелыми руки. - Я не виновата.
Капитан Тернер и его жена смотрели друг на друга так беспомощно, как будто они были теми детьми из сказки, которые потерялись в лесу, потому что птицы склевали крошки хлеба, по которым предстояло найти дорогу домой.
Потом Уилл шагнул вперед, закрывая глаза, прижался лбом ко лбу жены.
- Ну и запутались же мы с тобой, Лиззи. Ну и запутались.
С закрытыми глазами и стиснутыми зубами она мучительно кивнула и, уже отстраняясь, громко, совсем обычным, ровным тоном позвала:
- Ли! Иди к нам, будем ужинать. Папа... возьмет тебя на корабль.
- Сегодня?! - послышался со второго этажа радостный вопрос - и они оба выдохнули: ссору он не слышал.
- Завтра, - вместо Элизабет ответил ее муж, ненавидя себя за это вранье. - Завтра.

[Li Nata]

- ...а потом мисс Джейн...
- Кто такая мисс Джейн?
- О.
Уильям Тернер-третий понял, что проговорился, залился краской и в смущении уставился в свою тарелку, упрямо ковыряя вилкой остатки пудинга.
- Ли? - вопрос в голосе отца звучал настойчивее.
- Мисс Джейн Норрингтон, дочь адмирала Джеймса, - походя ответила вместо Лиама его мать. - Прекратите уже мучить ваш пудинг, Уильям Тернер-самый-младший, сэр, вернее, то, что от него осталось. Право, ваше лакомство не заслужило таких пыток, - Элизабет забрала у сына тарелку, успев поймать его благодарный взгляд и заодно подмигнув. Это был их секрет. - Она большая подружка нашего сына, Уилл.
- Ну надо же. Кто бы мог подумать, - капитан "Голландца" чуть откидывается в кресле, наблюдая за женой, - так хорошо себя держит, будто не было ссоры полчаса назад, будто продолжаются утренние посиделки в этой самой кухне.
- Еще чаю, дорогой? - Элизабет оборачивается, держа наготове заварник.
- Нет, спасибо, - хором ответили оба Уильяма Тернера.
Вздрогнув, Элизабет поставила заварник на стол и закрыла лицо руками с каким-то странным звуком. Как будто ей вдруг сдавило горло.
- Лиззи? - Уилл приподнялся в кресле, отложив в сторону так и не зажженную трубку.
Она отняла от лица ладони, улыбнулась им обоим - двум самым любимым людям.
- Все хорошо.
Голос у нее неестественный - какой-то треснувший. Старый.
- Уверена? - Уилл подался было вперед, но Элизабет жестом остановила его.
- Конечно.
И повисает тишина - гнетущая, прозрачная насквозь - до того понятно, откуда она, тишина, и что означает.
Только Лиам не чувствует этой тишины и не задумываясь нарушает ее:
- Мам, я прогуляюсь немного, ага?
Второй раз улыбнуться ему как самому любимому на свете не удается - правый уголок рта вздрагивает в бледном подобии улыбки и замирает.
- Конечно. Не уходи далеко и вернись, пожалуйста, до заката.
- Ладно, мам! - Лиам в три прыжка оказывается у двери и только тогда оборачивается с виноватым видом: - Ой... пап, а ты не против?
- Не против.
Когда шаги Лиама стихают, Уилл и Элизабет долго смотрят друг на друга.
Утром, оставшись наедине, они без раздумий набросились бы друг на друга и занялись любовью - прямо здесь, на столе, или наверху, в комнате, на кровати... неважно. Важно, что это было бы - яростно, и нежно, и головокружительно, и невесомо, и... Только сейчас, наверное, не имеет значения, как и где это могло быть - потому что их уже не швырнет друг к другу, не закружит. Может быть - нет, точно, до недавней ссоры все случилось бы именно так, но теперь-то яснее ясного - ничего не будет.
И, осознавая это, Элизабет медленно и как-то очень тяжело, несвойственно ее всегда легким движениям, как будто ей не двадцать девять лет, а все сорок, опускается на деревянный стул и складывает перед собой руки - аккуратно, как школьница.
У Уилла, наверное, те же мысли, и он старательно прячет их поглубже, отводит взгляд - куда угодно: потолок, стол, стена; обводит взглядом оконный проем - в нем так хорошо видно море, линию горизонта и... и солнце, которое уже начинает клониться к краю моря.
Но еще не закат, значит, у них есть время.
И муж и жена снова встречаются глазами.
- Я понял со слов Ли, что командор... то есть, адмирал Норрингтон, принимал немалое участие в вашей жизни, - это было сказано без ревности и не как вопрос - просто утверждение.
- Джеймс - крестный нашего сына, естественно, что он старался заботиться о нас, - Элизабет слабо пожала плечами. Странно, что оставшись наедине, они не нашли другой темы для разговора, кроме участия адмирала флота Ее Величества в жизни жены и сына капитана "Летучего Голландца".
Но о чем мы могли бы говорить, когда времени почти не осталось? Что с нами было за эти десять лет? Не знаю, как ты, любимый, а я сочла бы свой рассказ слишком нечестным по отношению к тебе. Никто не виноват. Просто нам не повезло. Так иногда бывает.
- Он сделал то, о чем ты его попросил, Уилл. Выполнял свою часть договора, только и всего...
- У нас не было договора, милая, - ее муж покачал головой. - Джеймс Норрингтон вовсе не горел желанием возвращаться в этот мир.
- Хорошо, пусть так.
Какой вымученный у тебя голос, жизнь моя. Как будто стоит сказать что-нибудь лишнее - и твой голос лопнет, как перетянутая струна. Почему? Потому что мы о чем-то совсем не о том говорим? Что же ты хотела бы услышать? Что я мог бы тебе рассказать из того, что есть за Краем Света? Ты все это видела - и сумерки, и призрачное море, и тысячи душ, у каждой из которых жизнь, может быть, побогаче нашей. Моей уж точно, потому что... нашей жизни не существует на самом деле. Есть твоя жизнь и есть моя жизнь... вернее, моя смерть. А нашей жизни так и не сложилось. И в этом никто не виноват. Просто нам с тобой не повезло, милая моя.
- Ты говоришь, мисс Джейн - дочка адмирала... он женился? Счастливо? Надеюсь, он больше не жалеет, что я вернул его в этот мир? И что она за девочка, эта мисс Джейн?
Элизабет на мгновение прикрыла глаза.

...Адмирал флота Его Величества Джеймс Норрингтон бледен - до серого, даже землистого какого-то цвета, адмирал - всего лишь жалкая пародия на недавние безупречную выправку и выдержку - и у Элизабет язык не повернулся спросить, когда он в последний раз спал... или хотя бы ел.
- Джеймс, - только и смогла прошептать она.
- Если она умрет, - вместо приветствия начал Норрингтон - голос у него был несогласованно спокойным по отношению к неживому лицу. - Если она умрет, - повторил адмирал и не смог продолжить.
- Не умрет, - с неожиданной злостью прошептала Элизабет. - Потому что это глупо.
Не было похоже, что адмирал Норрингтон услышал ее. Он смотрел куда-то мимо.
Определенно, выражение романтически-задумчивой рассеянности, которое Элизабет замечала у адмирала Норрингтона в период сватовства к мисс Мэри Лейтон, скрывало гораздо, гораздо более глубокие чувства.

- Джеймс очень любит свою жену, - Элизабет снова перевела взгляд на свои руки, только сейчас осознавая, как же крепко она сцепила пальцы. - Думаю, в глубине души он тебя благодарит, Уилл... А Джейн чудесная девочка. По-моему, она унаследовала от своих родителей все самое лучшее. Жаль, что у них тоже никогда не будет других детей. Мэри едва не умерла в прошлый раз.

[Li Nata]

А капитан Тернер расслышал и понял только одно слово - "тоже".
В самом деле, Лиам Тернер - ребенок, у которого никогда не будет ни братьев, ни сестер. Вряд ли им с Элизабет еще раз...
- Впрочем, Джеймс нисколько не опечален... вернее, он ни разу не подал виду, что его сколько-нибудь беспокоит, что у него всего только одна дочь. Знаешь, я бы никогда не подумала и не поверила бы, если бы своими глазами не видела, что этот всесильный грозный адмирал готов подчиняться движению мизинца маленькой девочки.
Уилл хмыкнул. Наверняка девчонка вырастет избалованная, раз уж ее в таком возрасте - лет семь, наверное, она явно должна быть младше Ли - все называют "мисс Джейн".
И погрустнел.
- Странно, правда?
- Что именно?
- Что тот, кто ничего не искал, нашел в итоге то, к чему мы все стремились.
Элизабет бледно улыбнулась.
Снова это тягостное, неловкое молчание.
- Тебе нравится дом? - наконец, попыталась сменить тему Элизабет и тихонько призналась: - Я... я очень хотела, чтобы у нас был дом. На... на сегодня.
- Я это вижу, - кивнул в ответ ее муж. И наконец задал вопрос, которым мучился десять лет: - Лиз, тебе очень одиноко было?
Элизабет не сразу нашлась с ответом, но приложила все усилия, чтобы ироничного присутствия духа в нем было больше, чем жуткого, выстужающего одиночества.
- Не знаю... У меня ведь был Ли. Когда у тебя нет штата мамок-нянек, которым всегда можно перепоручить ребенка, он забирает почти все твое время. И, как ты помнишь, у меня оставались кое-какие проблемы с законом, так что время, которое чудом не занимал Ли, я посвящала их решению.
- Успешно?
- Как видишь, мой дорогой. Так что одиноко мне не было, скорее... пусто.
- Иди сюда, помолчим, - капитан "Голландца" протянул к ней руки, и Элизабет села к нему на колени, прижалась виском к виску. Все, ближе они сегодня уже не будут. Врет она по-прежнему замечательно, вот уж чего не отнимешь. Вот только утром Уилл всего лишь сделал вид, будто бы не заметил, как жена постаралась незаметно задвинуть поглубже в верхний ящик комода графин со спиртным.
Значит, все то же самое. Самые острые приступы тоски, одиночества и желания благополучно тонули на дне бутылки. Чудодейственный способ, старый как мир. Уиллу он хорошо знаком - утром зверское похмелье, звон в голове от малейшего движения, а от громких звуков вообще хочется взвыть, желудок выворачивают напрасные рвотные спазмы, потому что напиваться и закусывать - вещи несовместимые, а про вонь изо рта даже вспоминать противно. Но лечит все это от лишних мыслей замечательно - правда, до того момента, как галлюцинации даже это универсальное лекарство превращают в отборный яд.

Последний раз он напился на "Голландце", кажется, году на четвертом... или пятом? - срока. Напился в дым, до полной утраты способности соображать, разборчиво говорить, ну и само собой передвигаться без поддержки стен, стульев, стола и прочих подручных средств. Сейчас уже стыдно было вспоминать, а тогда... тогда было наплевать. Но тот проклятый орган, как своей жизнью живший, наполняющий трюм непонятной этой тоскливой, еле слышной - и наверняка одному Уиллу и слышной на всем корабле, - душу выматывающей мелодией, тот дьявольский орган он все-таки умудрился разгромить - вроде бы стоящим рядом креслом - напрочь, чтобы уже никогда нельзя было извлечь ни один звук.
И не столько из-за самой мелодии, сколько потому, что его воспаленное от алкоголя воображение под нее подсовывало неизменно одну и ту же картину - Элизабет - такую, какой он хотел ее видеть, такую, о которой мечтал, такую, которую он самозабвенно ласкал на острове, до конца не осмеливаясь понять, что она на самом деле теперь вся его, понимание это пришло только уже в самый-самый момент развязки, одновременно с судорожным выдохом слова "моя"... Ну, вот и вспомнил то, о чем лучше не думать, вот мы и приплыли, капитан, и ты уже катаешься по полу, не в силах справиться ни с чем, а меньше всего - с собой, а видение, которое создали, сговорившись, втроем алкоголь, музыка и его воображение, никак не хочет уходить, как бы Уилл от него не отмахивался, и склоняется к нему, улыбаясь с несвойственной Элизабет любящей жалостью пополам с недоумением - в самом деле, Уилл ее прекрасно понимает, сейчас его родная мать не узнала бы. И, честно говоря, он готов уступить сладкому миражу, который слишком уж реальным выглядит для бреда, но, сколько капитан "Голландца" ни пытался поймать свой мираж в руку, пальцы хватали только воздух на том самом месте, где упорно не таяла его прекрасная, недоуменная и недостижимая, потерянная навсегда жена.
И наконец-то приходит спасительная мысль: к чертовой матери уничтожить источник музыки - хотя бы это наследство Дэйви Джонса. А потом можно с облегчением провалиться в темноту, которая означает не то сон, не то потерю сознания.
…Билл Тернер, озвучивая, как подозревал его сын, не больше половины отборнейших ругательств, приходивших ему на ум, отпаивал Уилла какой-то дрянью с невыносимым запахом, проглотить которую долго мешали почти ставшие привычными спазмы в горле и желудке (правда, в тот раз они были гораздо сильнее, чем обычно). А потом, когда в капитана "Голландца" все-таки удалось влить немного этой вонючей жидкости, старший помощник Тернер заботливо подставлял какое-то непонятное ведро, пока Уилла тошнило, и заботливо прикладывал ко лбу своего капитана влажное полотенце.
- Можно, я все-таки сдохну? - простонал-таки Уилл где-то между приступами тошноты и очередной дозы того, что их спровоцировало. - Что это за пойло?
- Бульон, - саркастически отозвался его отец, снова - и вовремя - пододвигая ведро. – Всего лишь бульон.
Капитан "Голландца" застонал, откидываясь на спину. Мокрый он был, как мышь, даже простыни намокли, причем пот продолжал прошибать - мерзкий холодный пот. И чувствовал Уилл себя мерзко, в его жизни вообще все мерзко, - и он простонал еще раз:
- Так можно мне все-таки сдохнуть? Или нет?
Спасибо отцу - что бы он ни подумал про себя, вслух, после очередного замысловатого ругательства он произнес только одно:
- Легко отделаться захотел, капитан?
- Захотел, - малодушно согласился этот самый капитан. - Если это всего лишь бульон, - Уилл весь скривился, но еще глоток все-таки сделал, - какого черта он... такое пойло?
Старший помощник неторопливо снял с головы Уилла полотенце, смочил его и вернул на место.
- Потому что у тебя похмелье, сынок, - и в этом "сынок" Уилл что-то не расслышал никаких особенных нежных интонаций, с которыми отец должен бы обращаться к родному сыну. Билл Тернер точно таким же тоном в подобной ситуации разговаривал бы с любым мужчиной возраста Уилла.
Вот же безжалостный человек.
- Так я что... не сдохну? - тупо спросил капитан "Голландца".
- Можешь попытаться. Но я не вижу смысла и потом - тебе это не грозит, - Билл Тернер терпеливо пожал плечами. - Лучше не стало?
- Стало, - вздохнул его сын. Последний глоток того, что отец упорно называл "бульоном", похоже, желудок Уилла решил оставить при себе.
- Глотни еще, чуть-чуть только, - отец подал ему чашку. Уилл принюхался перед тем, как отхлебнуть. Ну, может, и правда - бульон. Все равно он все воспринимает через густой, резкий запах... что это было вчера? Коньяк? Виски? То и другое сразу? Он не помнит.
- Надо бросать пить, - мрачно подвел итоги капитан "Голландца".
- Мысль здравая, - проворчал Билл Тернер. - Толку все равно нет.
- Почему? - Уилл поборол еще один приступ дурноты. Голова по-прежнему раскалывалась.
- Потому что пьешь ты через силу, капитан, - старший помощник вздохнул. - Если, конечно, ты не решил, что тебе очень подойдут щупальца, тогда можешь продолжать в том же духе.
- Я так не решил, - зло отозвался его сын - и тут же пожалел о своем тоне. Отец-то ни при чем... то есть, конечно, отец при чем больше всех, но сваливать на другого вину за свой собственный выбор - верх неприличия.
Он так и подумал тогда: верх неприличия, как будто они были не на корабле по ту сторону света, а на светском рауте.
- В самом деле, надо бросать пить, - уже мирным тоном произнес Уилл. И поморщился: - А то мерещится.
Он подумал и уточнил:
- Элизабет.
Билл Тернер только хмыкнул - как показалось его сыну, с пониманием.

...Возвращаться было страшно. До слабеющих ног и взмокших ладоней страшно, и это было до противного не по-мужски, но справиться с этим страхом он не мог. Ну не мог - и все тут. Этот страх сидел в нем десять лет и становился тем сильнее, чем ближе - день встречи.
Он не боялся того, что с Элизабет случилось какое-то несчастье, твердо зная: в этом случае у "Голландца" уже был бы новый капитан. И дело тут не в сердце, а просто... просто.
Он боялся того, что не встретит ее в назначенный день. По ночам ему снился пустой берег - всего лишь пустой берег, что такого особенного, будто он пустых берегов не видел - но снился тот самый берег, и Уилл с радостью перестал бы спать совсем, лишь бы избавиться от таких кошмаров, - увы, это было невозможно даже для него.
Старший помощник Билл Тернер на палубе отдавал приказы, насвистывая себе под нос какую-то пиратскую песенку весьма сомнительного содержания, команда выполняла указания как никогда слаженно и с огоньком, а капитан "Летучего Голландца" Уильям Тернер сидел в своей каюте и отчаянно, до головокружения, боялся перехода из мира теней в мир живых.
...Но когда после нескольких минут, в течение которых берег еще был сперва клубами тумана на горизонте, потом тонкой темной полосой, постепенно обретающей очертания, он увидел ее на берегу... он видел уже только ее. И страхи, сомнения, опасения - все это в мгновение ока рассеялось, стало несущественным.
Сейчас-то, вспоминая, Уилл понимал, что рядом с ней стоял их сын, но тогда мальчика он не видел. Только ее, Элизабет. Свою жену.
Так было всегда.

[Li Nata]

* * *

- Ты проводишь меня?
- Что?
- Солнце скоро начнет садиться, - Уилл стоит спиной к ней - очень прямо и неподвижно, понять, что он сейчас думает, невозможно. - Мне пора. Корабль ждет своего капитана. Проводи меня?
Она молчит, глядя на свои сцепленные руки.
- Лиззи? - Уилл повернул голову.
Она сглатывает и шепчет:
- Нет.
- Что?
Ее муж стоит по-прежнему спиной и очень-очень прямо - даже не вздрагивает, услышав "нет", и, разумеется, прекрасно понимает, что означает это слово, а потому переспрашивает больше по инерции. Только сейчас он совсем другой, чем даже минуту назад, как будто из него вынули стержень, на котором держался весь механизм. Механизм по-прежнему держится, но развалиться может от малейшего движения.
Такое чувство, что она убила его этим "нет".
Чушь. Он ведь бессмертен - капитан "Летучего Голландца".
А она, его жена, - нет.
- Мне можно узнать, почему? - голос у Уилла пустой-пустой, как высохший колодец. Если в высохший колодец бросить камень, он будет падать гулко и очень, очень долго, далеко не всегда можно услышать, как в конце концов он ударится о дно.
Почему она думает о каком-то колодце? Какая взаимосвязь?
- И я не приду еще через десять лет, - не отвечая на вопрос, произносит Элизабет самое страшное.
И вся сжимается в ожидании.
Вот сейчас он ее убьет - у него теперь все права для этого, вот сейчас...
Тишина.
- Ясно, - наконец, роняет в эту тишину Уилл.
Посмотри на меня. Пожалуйста.
- Так я могу узнать, почему?
- Потому что... - начала Элизабет - и запнулась. Слишком много накопилось за десять лет этих "потому что", сходу не выберешь главное. А еще - она не может понять, когда так решила.
Для этого ли я ждала тебя десять лет и не сводила глаз с горизонта?
- Ты не любишь больше? - тихо спросил он худшее, что приходило в голову. – Есть кто-то другой?
- Я люблю только тебя, - наверное, именно в таких случаях говорят: вложить в слова всю душу. - Всегда.
Пауза.
- Не плачь, пожалуйста.
- Я не плачу, - возразила Элизабет. И только сейчас услышала собственный тихий всхлип, поправилась: - Я не буду плакать.
- Ты не ответила на мой вопрос.
Обними меня, скажи, что ты шутишь.
- В детстве у меня была сказка, - Элизабет улыбалась через силу. - Давным-давно, за океаном, посреди Карибского моря, мальчик повстречал девочку. Он сказал себе, что эта девочка - его судьба. А девочка сказала себе, что этот - мальчик - ее судьба. Правда, они оба сглупили, и вместо того, чтобы сразу признаться друг другу, делали вид, что ничего подобного. Теряли время... думали, что впереди у них вся жизнь. Просто они не знали, что у мальчика есть Предназначение. Так уж вышло, что он приглянулся морской богине. Но мальчику и девочке об этом не сказали. Так иногда бывает. Мальчик будет вечно плавать по морям, помогая душам погибших в море найти дорогу в их новый дом, а девочка будет ждать и хранить его сердце... пока жива. Они будут видеться один раз в десять лет - на один день, от заката до заката. Потом мальчик будет возвращаться в море, а девочка - в свой дом. Так будет продолжаться до тех пор… пока однажды мальчика никто не встретит в условленном месте. Не потому, что девочка забудет или изменит. Просто девочки больше не будет. Мальчику никто не скажет. Так бывает.
- Это очень грустная сказка, - Уилл стиснул зубы. - У меня тоже была сказка, очень похожая. Правда, кое в чем отличия все-таки есть. У мальчика не было никакого предназначения. Просто так уж получилось. И выбор был. И морской богине мальчик вовсе не приглянулся, просто девочке хочется драматизировать и ревновать.
- Ей не хочется.
Уилл промолчал.
Обними меня и никогда больше не говори такой ерунды - неужели, девочка моя, твои десять лет были вот в таких мыслях? Обними же.
…Или нет, не обнимай лучше, я не смогу уйти.
- Я родила принца твоему морю... научила всему, чему смогла, всему, что должен уметь сын, достойный такого отца, как ты. Мне кажется, больше я ничего не смогу для тебя сделать.
Уилл медленно покачал головой.
- Ты сошла с ума.
- Пожалуй, - шепотом.
Что она могла сказать в свое оправдание? Что каждую ночь ждала с ужасом, ведь ей мог опять присниться "Голландец", на ее глазах затягиваемый на дно морское жуткой воронкой под жалобный скрип мачт, а потом эта воронка взорвется последним яростным всплеском воды и пены, и Элизабет не останется ничего, кроме осознания: это конец. Все, что было в ее жизни настоящего, отныне на дне моря.
- Когда ты вернешься через десять лет, тебя встретит наш сын. Мне страшно подумать, что ты будешь видеть, как я старею.
- Ты никогда не постареешь.
- Это ты никогда не постареешь, любимый мой, - она попыталась улыбнуться еще раз. - А я буду стареть. Через десять лет, может быть, если мне очень повезет, я еще буду похожа на Элизабет, которую ты любил, а через двадцать я стану старухой. А ты вернешься таким же, как сейчас - молодым, красивым и полным сил.
- Перестань.
- Но это же правда.
- Нет.
- Правда, ты сам знаешь.
- Перестань плакать.
- Я не плачу.
Она и впрямь уже не плакала – слезы высохли, лицо горело.
Да посмотри же ты на меня, Бога ради.
Но капитан "Голландца" так и не обернулся ни разу.
И правда, зачем смотреть, разве она не все сказала? Разве не для того говорила, чтобы он не оборачивался к ней никогда больше?
- Солнце садится.
Второй раз в жизни Элизабет не могла понять этой простой фразы.
У солнца совсем нет жалости. Второй раз оно отбирает ее мальчика, ее любимого, ее мужа.
Элизабет закрыла глаза.
- Наверное, мы больше не увидимся, - долгий вдох, потом выдох. Чертовы фантомные боли. До чего же заныло опять с левой стороны. - Я вез его тебе, - Уилл нашарил во внутреннем кармане рубашки кольцо, повертел в руке. Золотое, совсем простенькое, когда-то отец покупал его для матери, но так и не отдал. - Я ведь не подарил тебе обручальное кольцо, вот и решил... Наверное, уже нет смысла. Я так долго плыл к тебе, что, похоже, забыл, для чего это делаю. А ты так долго ждала, что забыла, для чего ждешь.
Она открыла глаза всего через мгновение после того, как Уилл замолчал, а его уже не было.
Никогда в жизни Элизабет не ощущала настолько всепоглощающего одиночества.
- А куда ушел папа, мам?
Ее сын, так похожий на Уилла, нерешительно переминался с ноги на ногу в шаге от Элизабет.
Конечно, она же просила сына вернуться до заката.
- Маленький мой, - Элизабет вдруг притянула Лиама к себе, гладя по волосам и целуя - так, как никогда раньше себе не позволяла, потому что ей все надо было вырастить из маленького Уильяма настоящего мужчину, а значит, они были на равных, а хотелось всегда вот так, по-простому быть негероической матерью сына не от капитана из легенды... самой обыкновенной матерью сына от любимого мужчины.
- Малыш, мальчик мой, - повторяла Элизабет, рассеянно обводя взглядом комнату.
Скромное, почти незаметное кольцо поблескивало в лучах заходящего солнца.
"Я вез его тебе..."
Она, похоже, решила, что произошли какие-то изменения?
Но на самом-то деле ничего не изменилось, да и не могло, по большому счету, измениться, круги замкнулись, концы сошлись с концами - называть это можно как угодно. Но чувство удушающего разочарование от незавершенности было точь-в-точь такое же, как десять лет назад на пустынном пляже, когда - кожей все еще чувствуя жар его тела, лбом все еще ощущая теплоту его лба, чувствуя между своими пальцами - теплыми, разморенными, не успевшими после долгого дня испугаться расставания, - его пальцы, ласковые, шершавые и горячие, она уже оставалась одна, и как всегда с ней оставался этот не-случившийся поцелуй, а случиться он должен был, должен, иначе чувство, что от тебя оторвали живую половину убьет на месте - и все это вместе швырнуло ее за ним следом, в набегающую волну - догнать, обнять, оставить с собой до самого конца и...
- Ли, побудь дома, я скоро вернусь. Не ходи за мной.
И - бегом, почти не разбирая дороги, вслух умоляя солнце задержаться на небе.

[Li Nata]

Лучше бы она увидела пустынный берег, чем... чем...
Уилл спокойно стоял на берегу, у самой кромки воды, смотрел на свой корабль. Услышал шаги, обернулся, встретился с женой взглядом - без улыбки, но с нежностью.
- Что ты делаешь?! - в глазах у Элизабет всплескивается непонимание пополам с тревогой, и почему-то сдавливает грудь - почти невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть. Это из-за того, что она долго бежала.
...Или все-таки нет?
- Солнце садится... почему ты до сих пор не на "Голландце"?..
Уилл бросил взгляд на горизонт – огненный диск уже коснулся воды.
Перевел взгляд на жену - и больше не отводил, смотрел только на нее.
И сказал просто, как приговорил:
- Не могу.
Шумит, разбивается о прибрежные камни волна.
Элизабет беспомощно ловила губами воздух.
- Из-за того, что я сказала, да? - совсем придушенно выговаривает она.
- Нет.
- Прости меня, прости меня, - она протянула было руки - и отдернула, заговорила, сбиваясь, быстро-быстро и так горячо, что слова, кажется, жгли ей губы вместе с прерывистым дыханием. - Прости меня, я наврала тебе, я не понимала, что говорю, я говорила совсем не то, что думаю, Я только о себе думала…Уилл, пожалуйста, забудь это все, ну пожалуйста...
- Элизабет, ты не слышишь меня? Я же сказал: не из-за этого.
- Почему же тогда?
Он так и не сводит с нее глаз.
- Ты на самом деле не понимаешь, Лиззи?
Элизабет попыталась отрицательно мотнуть головой - и не смогла.
Все она понимала.
- Что бывает с капитаном "Голландца", если он не возвращается на корабль вовремя?
- Наверное, умирает, - он пожал плечами с таким равнодушием, что Элизабет похолодела. - Мне плевать.
- Ты что... - только сейчас на нее начала накатывать волна леденящего ужаса. - Ты... проверить собрался?
Он молчал, улыбаясь и глядя на нее, любуясь ею, и у Элизабет голова пошла кругом от страха.
- Господи, - тонким девчоночьим совсем, ломким голосом произнесла она. - Господи, - повторила еще раз и окончательно испугалась, мелкая дрожь мешала стоять твердо на ногах. - Господи, - кажется, другого слова она не вспомнит, и Элизабет отчаянно твердила его снова и снова, как будто надеялась, что другие слова все-таки придут. Но их все не было и не было, этих других слов, и Элизабет села в нескольких шагах от мужа - она просто не знала, куда себя деть сейчас, и принялась с каким-то исступленным отчаянием сгребать в обе горсти песок.
Уилл вдруг пошатнулся и осел на колени, упираясь обеими руками в эфес сабли.
Странная, вроде бы понятная, но совсем неожиданная слабость. Почему-то ему казалось, что это будет происходить совсем по-другому - наверное, из-за неистребимых воспоминаний о том, как Дэйви Джонс всадил ему клинок в сердце, которого теперь нет. Тогда была обжигающая боль, такая сильная, что он ни дышать, ни крикнуть толком не мог, и боль эта, пульсируя, разливалась по всему телу. А сейчас получается так незамысловато - просто тяжелеет и немеет тело, рук и ног почти не чувствуешь, и перед глазами начинает все плыть и ускользать, и чтобы мир не пропал вдруг, нужно смотреть на самое важное в нем: лицо Элизабет - но почему-то выражение на нем очень растерянное... и совсем юное, может, им опять по восемнадцать лет?
Если нам опять по восемнадцать, почему же я...
...умираю?...
Звякнула, ударяясь о песок и мелкие камни, шпага, медленно и неизбежно Уилл заваливался на бок, а Элизабет в оцепенении смотрела, как это происходит - долго-долго-долго, ненормально долго, пока не отпустило, и ее все-таки бросило вперед, чтобы успеть у самого песка подхватить мужа, положить головой к себе на колени.
...Какой он сейчас безвольный, ослабевший и тяжелый...
Уилл смотрел только на нее. Как десять лет назад.
На круги своя.
- Вернись на "Голландец". Пожалуйста. Уилл.
- Поздно, - он слабо мотнул головой. - Корабль уплывет без капитана.
- Нет, нет, нет! - только не это проклятое слово "поздно", она произносила его про себя слишком часто, слишком, слишком!.. - Сердце мое, не надо. Не надо.
- Хорошо, - он улыбался уже с трудом и на глазах бледнел - восковой какой-то бледностью, проступающей даже сквозь загар. - Хорошо вот так... с тобой рядом. С тобой хорошо. Всегда... моя жена.
Он смотрит только на нее.
- Уилл, не надо! - ее перепачканные в песке пальцы сводит судорогой.
Один раз он уже умирал у нее на руках.
Ровнехонько десять лет назад.
Только не так.
И она была тогда другая.
И все было по-другому.
Пушки "Голландца" и "Жемчужины" только-только отсалютовали их свадебному поцелую, они еще даже не успели толком понять, каким волшебным безумием - да что там, безответным сумасбродством, была эта свадьба - да нет, они ничего еще не успели понять среди грохота выстрелов и звона стали о сталь, а слова Уилла о то, что другого случая им может не представиться, уже оказались пророческими: Элизабет уже цепляется за него, лежащего на полусгнившей палубе со шпагой в груди, как будто на самом деле может удержать, ловит его почти бессмысленный взгляд и слабое дыхание под тут и там на одной ноте хоровое "часть корабля, часть команды", и не верит, что это конец, изо всех сил убеждая себя - все это не может произойти с ними, нет, нет, они ведь только что прорвались друг к другу сквозь бесконечное непонимание последних месяцев, они наконец-то вместе, не сейчас, не сейчас, не может быть, чтобы все так скоро, не может!! Она так занята протестом внутри себя, что цепенеет и даже не в силах потом вырваться из рук Воробья, оттаскивающего ее прочь от умирающего - уже мертвого - мужа, и безысходный вопль: "Я не оставлю тебя!" - всего лишь жалкое оправдание собственной неспособности сопротивляться тому, у кого, на самом-то деле, никакого права не было отбирать их друг у друга. Ни у кого не было этого права, особенно тогда. Но в конце концов остается только сдавленно скулить, провожая взглядом исчезающий в морской пучине "Голландец", повторяя "Уилл, Уилл!", и слушать жесткое утешение Джека: "Живые должны жить".
Тогда, не в себе от потрясения, Элизабет была не в состоянии даже почувствовать свое горе. А следом ее с головой накрыла дикая радость при виде живого - живого!! - Уилла у штурвала "Голландца", вынырнувшего из бездны.
И только после вспышки зеленого луча, в которой на десять лет исчез из мира живых "Летучий Голландец" и его капитан, неторопливо, обстоятельно, шаг за шагом подобралась правда: ни с тобой, ни без тебя.
...Сейчас все иначе.

[Li Nata]

...Сейчас все иначе.
Жизнь по капле уходила из его тела, точно так же, капля за каплей, медленно тает и ее жизнь, растворяется в воздухе.
На сей раз никаких салютов, никаких пророчеств. Перст судьбы? Какой, к черту, перст судьбы?
Вот она, судьба - сломанной неподвижной куклой лежит на песке.
Как-кап-кап. Элизабет кажется, она не просто чувствует, а слышит - капля за каплей. Ни одной попытки остановить это медленное истечение жизнью.
"Голландец" поднял паруса, направляясь к горизонту. Без капитана.
Только на это теперь наплевать.
- Посмотри на меня, только не умирай... – почему-то шепотом просила она, совсем как десять лет назад.
Его улыбка таяла, но совсем не исчезала, притаившись где-то в самых уголках губ.
- Посмотри на меня, посмотри, - просила Элизабет, хотя Уилл не отводил от нее взгляда - просто лицо его расплывалось в какой-то пелене. Только на этот раз это не слезы – у нее вдруг не оказалось слез, просто все плыло в голове.
...Он уходит от нее, уходит навсегда, а она даже не может видеть его лица...
Может, она тоже умирает? Было бы хорошо…
- Не уходи от меня... пожалуйста... мой дорогой.
- Глупая... моя глупая девочка, - веки так и смежаются, тяжелеют, а хотелось смотреть на нее - до самого конца. - Теперь я остаюсь с тобой... навсегда. Querida... это не больно. Не как в прошлый раз, только... спать очень хочется.
- Умирать из-за меня глупо, глупо!! Ну почему, почему ты решаешь это без меня?
Почему я не плачу, почему не кричу?..
- Самое неглупое... что мне осталось. Хорошо с тобой.
Он улыбается в последний раз и закрывает глаза.
Как же долго оно садилось, их солнце...
- Подожди... подожди, пожалуйста. Ну куда же ты? Почему? Почему опять без меня?
Из мира исчезли звуки... запахи... ощущения - кроме одного, песка, крупинка за крупинкой падающего с пальцев всякий раз, когда Элизабет прикасалась к волосам и лицу мужа.
- Не умирай, - повторяла тупо, глухим шепотом, гладила его виски, лоб, щеки, как будто убаюкивала, и звала его снова и снова. - Только не умирай, Уилл. Все... все, что угодно. Пусть еще десять лет, хоть сто. Я не понимала этого, теперь понимаю. Только не умирай. Мне не пережить этого дважды. Я не хочу, чтобы опять было поздно.
Медленно срываются с пальцев песчинки. Одна, вторая, третья. Медленно, очень медленно.
- Дай мне хотя бы один раз догнать тебя...
..."Не бойся. Меня зовут Элизабет Суонн..."
Откуда ей было знать, что с этих слов начинается судьба?
"- Уилл, сколько раз просить Вас звать меня "Элизабет"?! - Еще раз точно, мисс Суонн. Как всегда!"
О! Как же она злилась тогда, бессильно кусала кружевной платочек, нервно смеялась в ответ на шутки дам - и злилась, злилась бесконечно на него, потом что он был такой влюбленный и никак не хотел сознаться в этом.
"Я должен был каждый день говорить тебе это - я люблю тебя!"
Потом он говорил каждый день. До того поцелуя, которым она пыталась всех спасти, прежде всего - его, Уилла, и вот... не спасла.
"Выйдешь за меня?" - кричал он сквозь ветер, дождь, пальбу и обшаривал ее лицо взглядом - неуверенно, жадно, и боялся ответа - и все равно ждал, а ей было плевать, что они могут пойти ко дну, она готова была умереть от счастья прямо тогда, потому что большего не надо, не надо, не надо, вот так хорошо, бесконечно хорошо, сказке конец.
Сказке и правда пришел конец.
Ну почему же ты уходишь, жизнь моя, почему? Как же так - ты уходишь, а я тут, без тебя, теперь уже навсегда без тебя, не вернуть, не вернуть. А ты такой сильный и умный, ты все решил. А я ничего решать не должна. Ты всегда сердился, когда я пыталась решать за двоих, и вот... вот... никто не виноват.
Никто не виноват, я глажу тебя по волосам, песчинки падают, отсчитывают секунды, и никто не виноват, никто. Открой глаза, посмотри на меня, прости меня, вернись в свое море – только не умирай.
- Вот ты и победила, Калипсо... бери его себе, если так хочешь. Пусть он будет твоим, пусть плавает в твоих морях, пусть... пусть мы никогда больше не увидимся даже на один день, даже через еще десять лет... только пусть он будет. Пусть он будет где-то на этом свете, неважно, где, неважно, пусть даже чужой, пусть твой... но только пусть он будет.
Надо было просто любить его. Не перебирать в памяти воспоминания, не перемалывать их одно за других в пыль, не копить упреки, не мучить себя... надо было просто любить его, это же так, так... так просто, теперь все стало в разы, в сотни раз проще, потому что разом отмелось все лишнее, осталось только главное: он. Я не знала, что ты важнее всего, я думала только о себе. Я страдала, и мне было наплевать, что есть кто-то кроме меня. Я смаковала свои страдания, я никого не хотела видеть кроме себя.
Прости меня, прости меня. Посмотри на меня, только не умирай...

[Li Nata]

- Ты пришла забрать его? - Элизабет даже не вздрогнула. Только никак, никак не могла расцепить пальцы, намертво сгребающие ворот рубашки Уилла - там, над шрамом.
Так всегда.
Мальчик уходит в море, а девочка остается ждать его на берегу. И даже не целую вечность, а всего лишь до своей смерти.
Он ей больше не принадлежит - впрочем, он и не принадлежал ей никогда от и до, даже когда это его клятое предназначение не стояло между ними, а сейчас тем более не принадлежит, но отдать, отпустить его она не может. Пальцев не разжать.
- Вовсе нет, - Калипсо, похоже, даже слегка удивилась.
- Он уже мертв...
- Вовсе нет, - повторила Калипсо.
А вот у Элизабет сил удивляться не было. Были силы только поднять голову и смотреть - долго измученно - на морскую богиню, которую когда-то они называли "Тиа Дальма".
- Что?..
- Ты, как и все, знаешь только одну часть легенды. Но есть и другая, которую, возможно, знали, но забыли, хотя прошло не так уж много времени, чтобы начинать забывать. Наверное, я одна и помню - потому что сама придумала эти условия.
- О чем ты говоришь?..
Кажется, даже сил надеяться у Элизабет не было.
- Капитан "Летучего Голландца" привязан к кораблю о того дня, как обретет истинную любовь. Иными словами, - Калипсо передернула плечами, - если его возлюбленная капитана пройдет испытание верностью, то капитан может остаться с ней навсегда.
Элизабет была слишком измучена, чтобы понять.
- Что это значит?..
- Смертные! – фыркнула морская богиня. – Это значит, что я буду искать другого капитана, - Калипсо усмехнулась. - Забирай его себе. Хотя... не могу сказать, что не буду сожалеть, что потеряла этого. Слишком уж хорош!.. – подумав, она прибавила: - Для загробной жизни.
- А... как же ты и Дэви Джонс? - Элизабет наконец посмотрела морской богине в глаза.
Полные губы Калипсо искривила горькая - даже Элизабет ощутила на языке эту горечь - усмешка, а глаза богини пиратских морей на несколько мгновений остекленели. Похоже, она предпочла не считать вопрос Элизабет дерзким.
- Нам все уже поздно, - и еще одна горькая усмешка. - Никакой разговор уже не может спасти то, что было разрушено. Думаю, я буду любить его целую вечность... и целую вечность искать в других, - усмешка уже не горькая, а жесткая - жестче любого камня. - Остаться со мной он не захотел. Я... уважаю его решение, что тут еще сказать.
Элизабет молча кивнула, ее пальцы, вплетенные в темные волосы мужа, невольно сжались.
- Собственно, - Калипсо передернула плечами, - мне и не остается больше ничего, кроме как уважать его решение. Ну и хватит об этом, - она выпрямилась. - Забирай своего капитана, пока я не передумала.

...Он просыпался долго – так просыпаются от смутного, муторного сна, содержание которого кажется важным, но ускользает от сознания, как ни бейся над его запоминанием.
Тело кажется неподъемным.
Он открывает глаза, смотрит вокруг – и вспоминает названия всему.
Песок. Волна. Камень. Море. Небо.
Он пытается сказать это – но губы, связки, язык не помнят, как рождаются звуки. Он силится заставить себя говорить – но вместо слова получается невнятный хрип...
Он остановил взгляд на ней - заплаканной и растрепанной, с красными и опухшими глазами и носом, непонятно - уже смеющейся или все еще плачущей.
Улыбнулся.
- Лиззи...
Протянул руку, чтобы тронуть ее лицо – плачет? Как часто она плачет, неужели все это из-за него?..
И тут же скривился от боли в груди.
Совсем непривычным ставшее, слишком резкое сокращение - а затем удар прямо за ребрами.
Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
- Что, что такое? - она вся вскинулась встревоженно, заглядывая в глаза, отводя со лба темные, слипшиеся от пота волосы.
- Больно, - Уилл дышал коротко, рывками, неглубоко, приноравливаясь к обновленному, еле вспоминающемуся постукиванию за грудной клеткой. - Отвык... но... как? Почему?
- Я не знаю, - Элизабет мотает головой, смеется или плачет - так и не понять, и припадает к его груди, опять смеется или все-таки плачет, и слушает, слушает биение сердца в груди капитана "Голландца".
И ей наплевать, как такое возможно.
- Прекрати плакать, Элизабет.
- Да я не плачу, - она и впрямь все-таки смеялась, зарываясь лицом ему в грудь, слушая, слушая... - Как думаешь, ты сможешь идти?
- Проверим... - Уилл поднялся на ноги, опираясь на плечо жены, качнулся. Коротко втянул воздух. - Не уверен, что могу, но у меня ведь нет выбора, Лиз?
...Дома Лиам так бросается к ним обоим и так обнимает, что Элизабет невольно думает, не нарушил ли ее сын в очередной раз ее очередной запрет.
Они сидят, обнявшись, - Уильям Тернер и его сын, и Ли никак не отпускает от себя отца, но, честное слово, сегодня вечером мать не ревнует, потому что у них еще есть ночь. Как это много - целая ночь, раньше ей не приходило в голову, что ночь - это так много, так долго, и Элизабет даже страшно до легкого покалывания в пальцах, что впереди целая ночь. А потом еще ночь. И еще. И дни тоже. Но об этом она не может думать - это слишком много для нее одной, они подумают об этом вместе. Утром.
Сундука они не нашли. Но это было уже неважно.
- Лиз, а что у нас насчет яблок? - вдруг спрашивает Уилл - и этот вопрос оказывается первым, который по-настоящему доходит до ее сознания после событий на берегу.
- Яблок? - Элизабет уставилась на него так, как будто впервые увидела.
- Ну да... яблок, - самым обыкновенным тоном, как будто тему яблок они обсуждают уже недели две или три, но никак не могут прийти к заключению. - Ли похвастался мне, что ты научилась необыкновенно вкусно печь яблочный пирог, и я подумал... - Уилл осекается, перехватывая взгляд жены - такой пристальный и ошеломленный, как будто прямо перед ней, по меньшей мере, разверзлась земля.
- Яблочный пирог, - медленно повторяет она, только теперь начиная осмысливать происшедшее за этот слишком долгий день.
Все это не сон.
Мальчик, ставший капитаном и переживший столько бурь на своем море по ту сторону света, вернулся к верно ждавшей его девочке. Конечно, у девочки на этой стороне света было свое море и свои бури, и еще неизвестно, как их корабли смогут плыть рядом, потому что все самое важное, плохое и хорошее, они пропустили в жизни друг друга, потому что они стали тем, кем стали, вдали друг от друга, и еще с десяток потому что - но это сейчас неважно, важно только одно - больше они никогда не расстанутся.
- Яблочный пирог! - и Элизабет закрывается руками, оседает на колени и наконец-то рыдает, как не рыдала, наверное, лет десять - да что там, ни разу в жизни, рыдает громко, безудержно, почти задыхаясь, вздрагивая всем телом и вытирая слезы тыльной стороной ладони, под недоуменными взглядами сына и мужа.

* * *

- Сколько-сколько?! - ошеломленность Уилла доказывала не только интонация, но и то, как резко он прекратил медленно, до одуряющих мурашек медленно - у нее даже лежа кружилась голова, - поцелуй за поцелуем скользить губами по ее телу: бедро, изгиб талии, чуть выступающая лопатка под бархатной кожей...
...пока Элизабет не назвала сумму.
- Двести пятьдесят тысяч фунтов, - повторяет она, переворачиваясь на спину. Такая лениво-естественная. Кошка.
Но ему пока совершенно не хочется отвлекаться на то, как она хороша.
- Черт. Элизабет. Что. Мы. Будем. Делать. С такими. Деньгами???
- Мы? - она делает попытку задуматься над его словами всерьез. Нет, сейчас решительно не получается, потому что сладкая истома уже растеклась по телу, забралась под кожу, проникла в каждую мышцу - и от этого все расслаблено, умиротворено и очень, очень правильно. - Ну. У меня есть одна идея, которая тебе понравится. Я рожу тебе пару дюжин девчонок, и мы раздадим все до шиллинга на приданое. Как тебе, м?
- Жена. Между прочим, я не настроен на шутки.
- Между прочим, я тоже, а ты безответственно нарушаешь мои планы...
И ее рука попросту скользит туда, куда ей хочется. Скользит так естественно, так ласково и так настойчиво.
Черт. Черт. Черт. Ему хочется выругаться и застонать одновременно - от непрошенного вроде бы желания, от возмущения тем, как нагло она обрывает его намерение обсудить вещи, от которых... от которых... голова кругом идет... а сердце, все еще болезненное, замирает, сжимаясь, и это тоже упоительно - вдвойне, потому что то, как Элизабет может заставить замирать его сердце, он точно не помнит - и, не удержавшись, Уилл шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.
- Лиз. Прекрати. Или я...
- Или ты окончательно решишь удрать от меня, и никакой пары дюжин девчонок? - она возмутительно естественна, и также возмутительно желанна, и возмутительна вообще. - Не получится, любимый. Вот теперь ни за что не получится…
Попытки ухватиться за весьма жалкие остатки удивления, оттененного негодованием, проваливаются - нет, затягиваются, сперва медленно, потом все быстрее - в дурманящее марево ее прикосновений, поцелуев, едва уловимых вздохов и... вот чертовка!..
- Лиз, - наверное, эта строгость в голосе называется "самообладанием", хотя нет, самообладанием называется что-то другое, чем он занимался на "Голландце" целых десять лет, а это называется черти как, потому что разговор имеет значение, а она, его непредсказуемая жена, вытворяет нечто несовместимое со строгостью в голосе и вообще какими-то протестами. - Ли-из... мы должны обсудить это!.. - кажется, в последних словах легко можно расслышать отчаяние.
- Разумеется, - мурлычет она, и от того, что ее губы перестают неторопливо, дразняще и вроде как рассеянно блуждать по его телу, становится даже не по себе. - Если жизнь чему-то и научила меня, Уилл Тернер, сэр, то это тому, что разговоры всегда можно оставить на потом, а вот то обстоятельство, что у меня десять лет не было мужчины и что одной ночи мне было слишком мало в качестве покрытия недостачи, оставлять на потом я не собираюсь. И если ты рассчитываешь, что я так просто отстану от тебя ради якобы серьезного разговора, - ты сильно ошибаешься.
- Нда? Я должен в один прием рассчитаться за все десять лет? - он перехватывает ее за плечо, притягивает к себе.
- За один прием не получится! А потом, имей в виду, я захочу начислить проценты, - прыснув, Элизабет показала ему язык. - Но уж начать ты в любом случае должен немедленно! - она смеется близко-близко от его губ, так близко и так... так...
...и Уилл, наконец определившись, запихивает куда подальше - до утра, а может, и до обеда - мысли про двести пятьдесят тысяч фунтов.
И вообще все лишние мысли.

The End