pirates-zone.com - сайт фанатов фильма "Пираты Карибского моря". Форум, фанфикшн по фильму "Пираты Карибского моря"

NEW JERSEY
Автор: Santero

От модератора Li N:
Этот ориджинал восстановлен здесь из архива после переезда на новый сайт. Авторский текст, ник автора, авторская орфография и пунктуация полностью сохранены.
Всю ответственность за действия героев (персонажей), а так же за влияние на умы читателей, несет автор ориджинала.

NEW JERSEY

…слова песенки, которую мурлыкал Джейсон, почему-то застряли у неё в голове:
- В эту страшненькую ночь
не пытайся скрыться прочь:
хоть дерёшься, хоть стреляешь –
свою шкуру потеряешь.
Розалин Майлз
«Возвращение в Эдем»


Ветер, по-осеннему срывающий с ветвей новорождённые листочки, к обеду унялся, и землю покрыл крупный снег, который слизала вечерняя оттепель. Ночью было лето.
Протирая очки, я поскользнулся в грязи и едва не полетел под колёса. Двое бухих приятелей повисли у меня на плечах – не пустили, - запоздалый автобус промчался мимо, хлестнув по дороге вздыбленным шлейфом атмосферных осадков. От холодного грязного душа мы трое слегка протрезвели – а ведь вроде почти не пил! – и один из бухих приятелей, путаясь лицом в бесконечных белобрысых хайрах, произнёс:
- Надо по домам.
Второй, толстый чернявый громила, не до конца осознавая суть происходящего, глубокомысленно согласился. Я поглядел на «сладкую парочку» и нервно вздохнул.
- Пойдёмте, ребята, ко мне на флэт. Вы тут одни найдёте себе приключений на задницу. Еще инструменты угробите.
- Не, ну что ты, - запротестовал громила, прикрываясь скрипичным футляром, - меня дома ждут. Там Янчик уже эти… морги обзванивает и эти… вытрезвители…
- Ты идиот, мы что, маленькие, да, дороги домой не знаем? – возмущался белобрысый заплетающимся языком.
- Ну и ладно, - решил я, - Ну и флаг вам в руки, и электричку навстречу. Бывайте здоровы все. Только чтоб завтра концерт не проспали. Нам еще басиста искать.
Я засунул руки в карманы и, независимо насвистывая, отвалил в сторону. И остановился.
- Трэш твою мать!!...
- Ты чего матюгаешься? Басиста нашёл? – мстительно заржал белобрысый.
- Да нет, потерял… - отвечал я, лихорадочно обшаривая карманы, - потерял талисман свой. Ну знаете, фиговина такая – ручка дверная, круглая, железная… на ней “LIFE” накорябано. Ну, вы же видели…
- Видели, - согласились бухие приятели, - Плюнь ты на это. По домам надо.
- Надо, - согласился я, - Знаете что, чуваки. Идите-ка вы… а я, пожалуй, вернусь. Не хочу я потерять эту штуку. Завтра, опять же, концерт... Ну, суеверный я.
Я еще с минуту наблюдал бухих приятелей бредущими тёмной дорогой через парк – они что-то запели, помахались друг на дружку и, поцеловавшись, потащились дальше.

А я вернулся в ночной клуб, пошарил под скамейками – и нашёл свою счастливую дверную ручку. Я всегда её находил.
Поглядел на тускло мерцающее, как влажный зрачок, небо, и не оглядываясь на закрывшиеся за спиной двери, пошёл вперёд. Из-за угла вырвался ветер и, словно осиновым колом, пригвоздил меня к стене. Кутаясь в поддельную кожу на рыбьем меху, я угрюмо ломился сквозь неуловимо изменяющуюся ночь. Что-то промелькнуло у меня перед носом – мне померещилось маленькое толстое существо с перепончатыми крылышками – но я послал всех к матери и перешёл через улицу.
Ветер швырнул мне в лицо собственные волосы, и я отчаянно замотал головой.
- Ну, не хочешь – как хочешь, - по-своему расценила мой жест пышная знойная брюнетка, томно отделилась от угла и растворилась в липкой желейной хрупкости темноты.

По краям тротуара метались кусты, смешно и беспорядочно прыгали тени, но свет качающихся фонарей настигал их, взбудораженный ветром мелкий мусор носился стайками летучих огоньков.
Когда ветер перестал свистеть в ушах, мне на мгновение показалось, что я оглох. Хорошенький сюрпрайз перед концертом. Потом я услышал стук каблучков.
Один мой друг, интеллектуальный психопат, как-то сказал, что миром правят две вещи: ноги и логика. Теперь я воочию убедился в правильности сего суждения, хоть логики пока и не видел.
Впереди меня на тонких каблучках шла высокая, тонкая девушка в маечке с ярко-оранжевой надписью “New Jersey”. С луны сползло дымчатое покрывало облаков, и мне стало видно и слышно всё. Где-то за забором тявкнула собака.

Тонкой рукой Девушка легко несла гитарный футляр – я готов был поклясться, что там у Неё бас! – пронзительный лунный свет скользил по её прямой спине и стройной шее. Собака взволнованно заливалась за забором. Девушка словно и не ощущала преследования, хотя обычно в такой час попутчиков чуешь за милю, стук Её каблучков пульсировал у меня в мозгах, я хотел ускорить шаг, но не смог. Я не почувствовал, когда переступил грань. Надпись “New Jersey” фосфорицировала перед моими глазами, собака надрывалась, ревела, драла когтями забор, каблучки ступали по мне где-то внутри, высекая искры, и волнистая грива рыжих волос чуть колыхалась в такт Её шагам.

Я не переступил грань. Я споткнулся об неё и упал. Рухнул, гробанулся, шмякнулся, как мешок с барахлом, растянулся во весь рост, асфальтовая тяжесть планеты обрушилась мне на грудь, а сверху придавило немое беззвёздное небо. Стёкла очков распались легко и бесшумно и вцепились в глаза. Нью-Джерси отдалялась во тьме, пока холодная пасть подземного перехода не поглотила Её мерцающую фигурку. По трамвайным рельсам прогрохотал состав, гружённый пустыми бутылками.

Поднимаясь, я медленно почувствовал в кармане собственную руку – и ничего кроме неё. Я понял, что всё-таки потерял свой магический талисман, железную дверную ручку с надписью “LIFE”, я потерял приколистую ерундовину. Не потому, что обронил в темноте, а потому, что не стал искать. Я нашёл бас. В переходе метро, в лоскутьях футляра, помятый и покорёженный, валялся бас – живой тонкий зверь. Он обнюхал мои ладони колючими концами струн, топорщившимися на конце грифа, печально буркнул и затих у меня подмышкой. Я выгреб из глаз остатки очков и пошёл к медику.

Медик жил в соседнем доме и занимался частной практикой. Мой бывший одноклассник. Битый гоп.
- Извини, что я так поздно, - сказал я, вползая к нему по перекошенной лестнице. Он почему-то не стал включать свет, а подслеповато щурясь на спиртовку, пробубнил:
- А, ты насчёт зрения… Ну, я с тебя дорого не сдеру.
- Ты что, своих не узнаёшь? – растерялся я.
- Да мало ли вас через мои руки проходит, всех и не упомнишь. Ты присаживайся, не стесняйся.
Мерцающий свет спиртовки бросал бархатные тени на стены, на мебель, на меня. Одна из теней отрезала мне волосы, и я вздрогнул от короткой, скальпельно-тоненькой боли.
- Погоди-подожди… - бормотал одноклассник, колдуя с тампонами над моим затылком, - Ладно, готово. Попробуй открыть.
Я открыл глаз и увидел медика, стоящего у меня за спиной. Рядом с глазом скользнули ножницы, снимая с затылка остатки моих когда-то шикарных хайров. Глаз болел, но видел хорошо.
- Эй, парень, да у тебя причуды в мозгах, - медик вытянул пинцетом тонкую розовую зверюшку. Зверюшка прожевала пучок белых волокон, сглотнула и уставилась выжидающе. И тут же полетела на спиртовку.
- Эй, - заорал я, - не тронь, скотина!
Я вырвался на волю, на улицу. Чёрт, интересно, какую из моих причуд он спалил, сволочь?! Говорю же - битый гоп.

Бережно прижимая к груди покалеченный бас, я спустился в метро.
- Куда же вы, мамаша, среди ночи с ребёночком? – осуждающе посочувствовал кто-то.
В вагоне я увидел только одну чувиху возле закрытых дверей напротив. Чувиха сидела на толчке и скучала.
- Ты не знаешь, где Нью-Джерси? – спросил я у чувихи.
- Не знаю, - ответила она. – А ты знаешь, вот если волосину в нос затянуть, то она через глотку вылезет и из пасти торчать будет.
- Ну и что? – не понял я.
Она пожала плечами:
- Глючно.

Конечная станция была наполнена народом, шумом и светом. Я знал, что я ищу, ныряя в толпу, как в мутную воду. Я уже почти разглядел татуировку на мощном плече у высокого чёрного парня. Вот сейчас он повернётся боком, и я прочту изломанный разноцветный иероглиф, в котором объяснено всё. Еще немного - и всё.
Теряя дыхание, я замер в четырёх шагах от парня. Я обломался. Нарисованный на рукаве кожаной куртки, иероглиф не был живым, терял значение, силу. В неживом не может быть правды. Я обломался.
- Пшёл отсюда, бес лохматый! – заорал на меня парень, - Что за сволочь собак без намордника распускает?!
Откуда-то сбоку меня ударили по морде, едва не выбили бас, который я с трудом удерживал в зубах.
- Он же совсем не в себе, - вступилась за меня черноглазая кудрявая тётенька.
Я оглянулся, вздохнул и побежал по переходу, слыша в тоскливой, безвкусной тишине только стук собственных коготков.

Вынырнув из перехода метро, я едва не был сброшен ветром с крыши двадцатиэтажного здания гостиницы. Я ткнулся мордой в лужу и начал лакать, давясь и захлёбываясь стеклянно-ржавой водой. В дрожащих на воде кругах проступило насмешливое голубоглазое лицо, подмигнуло, растянув тонкие розовые губы, и растворилось рыжим пятном в мутной глубине.

Ржавым напильником в мозги врезался чужой непонятный голос.
Открыв третий глаз, я увидел позади себя каких-то мрачных субъектов.
- Ого, чей это байк на крышу затаращило? – говорили они.
- Где байк?
- Да вон, в луже стоит. Навороченный какой!
- Буду я немец, если это не байк Голосистой Тамарки!
- А давайте его вниз спустим. На скоростном лифте…
Идея всем понравилась.
- То-то порычит Томка, когда мы ейный навороченный байк спихнём с крыши!

С крыши было высоко – поэтому я раскинул крылья и полетел. Где-то глубоко, на чёрной земле двое бухих мужичков проводили меня взглядом.
- Глянь, Семёныч, какая здоровая скотина летит. Надо думать, к дождю.
- Она же не каркала, - возражает второй.
- И уши не чесала, - соглашается первый, - Стало быть, к метели.
Я так увлёкся философствованием пьянчужек, что не заметил кошку. Она летела мне навстречу, обливаясь слезами и вопя во всю глотку. Мы столкнулись и рухнули.

Я погладил кошку рукой, по которой сквозь разодранную чешую сочилась ядовитая кровь.
- Когда я найду Нью-Джерси, всё переменится к лучшему. Всё станет лучше, потому что я Её найду. Верну Ей бас. Правда-правда.
Кошка поглядела на часы и повеселела:
- Мне уже лучше, придурок. Моя смена кончилась.

Она спокойно отошла в сторонку и стала лакать из фужера с песком. Я попытался вспомнить своё имя, но не сумел, плюнул и пошёл дальше.
Увидев вдали дрожащий рыжий огонёк, я побежал – нет, полетел навстречу растущему языку пламени, я помчался, опережая звук и ветер. Кто-то вырос у меня на пути - и был повержен в кювет, в слякоть, меня хотели остановить – и оставались с клочками одежды в руках, я не слушал, как они ругаются мне вослед, - я отлетел, не чувствуя боли, удар бампера послужил лишь продолжением моего прыжка. Я летел на рыжий огонь, стремясь обжечься и ослепнуть, сгореть без следа, сжечь всё до последнего воспоминания о себе, я ничего не знал и не жаждал, кроме встречи с оранжевым пламенем. Сквозь улицы и стены я рвался в ад прыжками длиной во вселенную, но когда мои одинокие, неверные шаги затихли под гулким сводом кирпичной арки старого дома - я остановился перед горящей помойкой.

Я опустился на землю перед дымящимся контейнером посреди тускло освещённого двора, по которому уныло странствовал ветер, швыряясь опавшими листьями.

Что-нибудь, присущее мне, да проснётся гордость твоя, да восстанет злобность твоя, да приидет ясность твоя в меня и во всё, во что я падаю. Сделай всё понятным, как дерьмо, в которое я падаю по уши, но оставь необъяснённым меня, как все другие оставляют всё необъяснимое. Не заставляй меня разрушать, но не побуждай меня к созиданию, ибо я больше никуда не буду бежать, я больше ни о чём не буду просить, я больше ничего не буду бояться. Я больше никогда не буду быть. New Jersey.

Холодная, ржавая железяка сама собой подвернулась под руку, и я нацелил её острым концом себе в висок. Как учил меня один знакомый барабанщик – стучи легко, но душевно. Я стукнул. Я разбивал тупую уродскую копилку воспоминаний, размышлений, впечатлений и намерений, чтобы извлечь всю эту гадость зараз. С визгом брызнули прочь недовольной толпой перепуганные причуды. Я был ночью, в мокром сером дворе, возле помойки, я чувствовал боль. Больше ничего не было. Никогда.

Я очнулся, увидел тёмные окна спящих домов, услышал ветер, гуляющий по аллее. Извлёк из раскуроченной башки плоскую стекляшку – в стекляшке проступило насмешливое голубоглазое лицо, подмигнуло, растянув тонкие розовые губы, - я бросил стекляшку в пылающий контейнер. Одиночество больше не давило на меня, оно означало не отчаяние, а свободу. Я стал вечно, невероятно, непоправимо свободен, как сопля в полёте. Я спалил в помойке свой загруз.

В мокром сером подъезде не было света. Я оглядел пустые серые стены, послушал гудение тишины под потолком и, прижимая бас к себе покрепче, постучался в какую-то дверь. Я грохотал в неё кулаками, ломился, как сумасшедший, разбивался о глухую бесцветную дверь, как бабочка о ламповое стекло.

Открылась дверь позади меня, и соседка тётя Женя, большая усатая дама, сонно спросила:
- Ты чего, болезный, в стену ломишься? Убирался бы куда подальше, пока милиция не нагрянула.
- Никуда я не пойду, - ответил я, - Я домой пришёл. Живу я здесь.
- Врёшь ты всё, - тётя Женя зевнула просторной розовой пастью, - Здесь жил волосатый очкарик. Его третьего дня в помойке спалили.
Поглядела в моё отчаянное лицо и немного подобрела.
- Ну, ты хоть в дверь-то звякни. Чего грохочешь, как угорелый? Может, и откроет кто – чем чёрт не шутит.

Чёрт не шутил. Нью-Джерси открыла на мой звонок. Та, что стояла передо мной на пороге в домашнем халате и шлёпанцах, только отдалённо напоминала Её внешне. Она была значительно меньше ростом, рыжая коса обрезана под корень, черты лица тонкие и измученные. Я молча отделился от стены и протянул Ей покорёженный бас.

- Спасибо, - не размыкая губ, сказала Она, голосом, которого я не услышал. Её белая ладошка легла на ручку двери. На круглой железной ручке было нацарапано “LIFE”.
- Это не ты потерял сегодня ночью?
- Я, - ответил я, - Это Тебе.


1997
Dedicated to my great
Great-grandmother