Yseult - It depends on the day (c)

[Li Nata]

Автор: Yseult
Название: It depends on the day (c)
Оригинальное произведение: Пираты Карибского Моря
Рейтинг: (глубоко задумалась) R, наверное... Не уверена, плоховато разбираюсь Гет, джен.
Размер: макси
Пейринг: Уилл/Элизабет. Замечено также превеликое множество старых знакомых и новых персонажей
Жанр: драма, romance
Дисклеймер: Элизабет принадлежит Уиллу, герои принадлежат Диснею, канон принадлежит Россио и Эллиоту, трактовка канона - автору
Саммари: прошло десять лет, Уиллу Тернеру можно провести на суше один день... сразу должна сказать - никакого Джека Воробья, простите за разочарование
Комментарии: собственно, сиквел к At World's End
Статус: закончен

Тема для комментариев
http://www.pirates-zone.com/viewtopic.php?f=4&t=720


Разрешение автора получено

От Li Nata:
Авторский текст фанфика, ник автора, авторская орфография и пунктуация полностью сохранены.
Всю ответственность за действия героев фильма (персонажей книг, оригинальных персонажей), а так же за влияние на умы читателей, несет автор фанфика.


* * *

It depends on the day (c)

Первый поцелуй отца - разумеется, матери.
Маленький Уильям никогда не видел его, своего таинственного и героического отца, только слышал о нем - от своей красивой и не менее героической матери.
Слышал много. Каждый день. Даже когда его мама молчала - ее молчание говорило об отце.
Но то, что высокий темноволосый мужчина, выпрыгнувший из лодки на берег, - его отец, Уильям-самый-младший Тернер понял сразу. Не потому, как неистово, смеясь и плача, подворачивая ноги в песке и путаясь в юбках, к нему кинулась его мать, и не потому, как не менее неистово, со смехом и неразборчивым из-за ветра криком кинулся к матери этот, темноволосый. И не потому, как они вцепились друг в друга, забыв про все на свете, смеясь, непрерывно говорили что-то - одновременно, одновременно же и замолкали, и снова смеялись, и смотрели, смотрели друг на друга и только друг на друга. И не потому, как вдруг, оборвав свой безумный разговор, сжали друг друга в объятиях и принялись целоваться, целоваться и целоваться...
Нет, не поэтому. И даже не потому, что мама еще утром сказала: "Сегодня ты познакомишься со своим отцом".
Просто было в мужчине, рядом с которым его, Уильяма, меланхоличная мать вдруг разом преобразилась и вся засияла с головы до ног, как будто сама превратилась в живое солнце на земле, - маленький Уильям готов был поклясться, что сияние это исходило от них обоих, - что-то, что ясно говорило: это отец. Что-то, что сразу расставляло все по местам и давало уверенность: все всегда будет хорошо. Что-то, что сразу делало правдой все рассказы о нем матери - такие грустные, такие ласковые, такие гордые и всегда полные любви. Что-то, что став старше, Уильям стал определять как "ощущение отца".
Уильям подошел ближе и теперь мог разобрать, что они говорят - горячечно и безостановочно, ни на секунду не сводя друг с друга глаз, не разжимая рук.
Впрочем, они и не говорили ничего особенного - только, как заведенные, повторяли имена друг друга и "ты здесь!", смеялись, снова целовались...
Вот уж чего никогда не думал Уильям-самый-младший, так того, что его ласковая, грустная и всегда очень-очень спокойная мать может так кинуться куда-то и так про все забыть.
А они не видели и не видели его, захваченные только собой, пока мать не очнулась и не принялась уворачиваться от губ отца.
- Уилл... подожди, ну... ну подожди хоть мгновение!.. Посмотри, кто с нами...
Отец повернул голову - вроде бы неохотно - и так и замер, глядя на Уильяма, вдруг вздрогнул, сглотнул.
- Это... наш сын, - смешно даже, как ему, виды видавшему и уже давным-давно не мальчишке, вдруг изменил голос. - Как... - голос совсем просел, и капитан Тернер закончил свой вопрос шепотом. - Как ты назвала его?
- Уильям, - Элизабет улыбалась. - Ты уж прости, но я не представляла себе другого имени для твоего сына.
Отец выпустил мать из объятий, неожиданно нетвердо шагнул вперед и протянул руки.
- Иди сюда, Уилл!
И вот тут все чувство нерастраченной до этого мгновения любви к отцу, которое мать сумела вложить в Уильяма, подхватило мальчика и бросило вперед, в надежное и крепкое убежище протянутых отцовских рук.
- Папа!..
Отец подхватил его, прижал к себе - с силой и очень осторожно, подбросил вверх, и еще раз подбросил, отстранил - держа на вытянутых руках, жадно принялся рассматривать, и улыбался, и хмурился, как будто у него что-то очень сильно разболелось, и наконец снова прижал к себе, а лицо у него было то растерянное, то беспомощное, как будто он не самый великий капитан на море. А потом снова подбросил в воздух, и руки у него были сильные-сильные, и так здорово было взлетать высоко в воздух и ловиться в них обратно, точно зная, что тебе ничего-ничего не угрожает.
Уильям тогда был маловат, чтобы понять, почему в глазах отца, несколько мгновений назад смеявшегося, вдруг резко заблестели слезы. И уж тем более ему было не понять, почему в шаге от них беззвучно, спрятав в ладонях лицо, вздрагивая, заплакала мать.
Но уж он-то, Уильям-самый-младший, как его иногда называла мама, был самым счастливым мальчишкой на земле в эти минуты.

- А дальше, дальше, пап?!
- Дальше? - отец изогнул правую бровь. - Ты не устал еще, малыш?
- Нет, нет! Расскажи мне еще историю! - самый младший - его отец быстро перенял у матери привычку называть сына только так и никак иначе - без малейшего стеснения уселся отцу на грудь. - Я тебя победил! - объявил он. - Так что рассказывай историю.
- Ну... - Уилл неопределенно покачал головой. - Мне кажется, я рассказал тебе все истории, какие только знаю!
- Нет, не все! Мама говорила, что ты знаешь историю про богиню Калипсо, и про Дэйви Джонса, и еще про огромного морского осьминога!..
- О, - Уилл искоса глянул на жену, с невозмутимым видом сидевшую в кресле напротив них. - Лиззи, мне верится, что я это говорю, но ты нас... - он закашлялся, уловил невольный двойной смысл своих слов. - Ты меня подставила!
- Уж прости, - на мгновение у нее на лице промелькнула лукавая и зазывная улыбка той Элизабет, образ которой он так бережно хранил в памяти, и его так и обожгло - с головы до ног - этим лукавством и призывом. Чертовка! На глазах у ребенка такое вытворять, да еще так беззастенчиво!
- И в мыслях не было, - еще и подмигивает.
Уилл скрипнул зубами, подавляя желание бросить все и вся, схватить ее на руки и утащить уже в спальню наверх.
- Было, было, - вместо этого проворчал он, переводя взгляд на сына. Ну, внешне-то, конечно, Лиз права, копия отца, а вот внутри - не такой же ли бесенок во плоти, как его мать?
- Уильям, папа с долгой дороги, он очень устал, - Элизабет - видимо, перехватившая мысли мужа, пришла ему на помощь. - А тебе, мой дорогой маленький пират, давно пора видеть десятый сон!
- Но мам! - сын насупился. - А я хочу, чтобы папа...
- Папа сделает все, что ты только попросишь, милый, но завтра. Договорились? - Элизабет подхватила сына на руки, и Уилл получил возможность подняться. - Дай ему отдохнуть.
- А сказка на ночь?!
- Уильям! - это родители произнесли в один голос - и рассмеялись все втроем. - Ты выслушал сегодня сказок на целую жизнь вперед!
- Ладно, ладно, - сын послушно нырнул под одеяло. - Но ты посиди со мной, пока я не усну, пап!
- Конечно, - Уилл сел на край кровати, пригладил растрепавшиеся темные волосы мальчика. - Засыпай, малыш. Пусть тебе приснятся далекие берега.

[Li Nata]

Уильям-младший уснул быстро - несмотря на свой бодрый вид, он порядком вымотался за день, поэтому провалился в сладкий детский сон, едва закрыв глаза.
Его родители вышли из комнаты, держась за руки, Уилл закрыл за собой дверь. Секунду они стояли молча, потом Уилл притянул к себе жену. В темноте, ощупью, отыскал ее губы, бесшумно приник к ним своими - и тут же накрыло водоворотом желания, пожалуй, посильнее того, который десять лет назад подняла в океане Калипсо, накрыло и потянуло вниз, вращая все сильнее, и, сбивчиво дыша, Уилл подхватил Элизабет на руки, лихорадочно зарываясь губами в ее волосы, в ямку за ухом, в ямку под горлом, куда-то в шею, в вырез рубашки на груди, и кожа ее - с закрытыми глазами, по памяти узнаваемая, надо же, запах все тот же, пряно-морской, - мягкая, нежная ее кожа обжигает губы, легкое отрывочное дыхание обжигает Уиллу затылок, пальцы, плечи, локти - вся Элизабет обжигает, и несколько шагов до ее спальни - их спальни - кажутся ему более долгими, чем вся дорога домой.
...И вся дальнейшая ночь как-то слилась в одну долгое мгновение, и все это долгое, головокружительное мгновение можно вспоминать ее, узнавать ее, покорять ее - все с чистого листа, все заново, и уже не имеет значения, что за десять лет он обладал ею в мыслях бессчетное количество раз, представлял пядь за пядью ее тело, отточил эти воспоминания до совершенства - вся эта безупречная отточенность стерлась разом, смылась, как рисунок на песке смывает волна, и, оказывается, он не помнит ничего, ничего не знает о ней, такой неотступно желанной, и все представления идут прямехонько на дно морское в сравнении с нереальной совершенно новизной того, как правильно, ровно, изгиб в изгиб в его ладони скользят линии ее тела - совсем не такие, какими он помнил, полумальчишескими, не до конца оформившимися, неуверенно-доверчивыми - нет, теперь она совсем другая... какой должна была стать... теперь все совсем другое - и плавные бедра, и потяжелевшая грудь, и завораживающий крутой и ровный прогиб ухо-шея-ключица, по которому он снова и снова скользит пальцами, губами, языком - нет сил оторваться. Зрелая, законченная красота. Женщина в высшем своем проявлении.
...Разумеется, это все он подумал уже потом - потом, когда чуть прошел дурман первого, неистового соития, когда они схлестнулись, как безумные, как попало полураздев друг друга, и первая волна восторженного экстаза смывает их разом и очень быстро, оставляя вздрагивать в объятиях друг друга - у Лиз, кажется, еще и зубы стучат от неописуемого острого, резкого, почти непривычного удовольствия... а может, не так уж и быстро, просто все, что произошло начиная от закрытой двери в комнату до момента, когда они очнулись, вжимаясь друг друга сквозь прослойки полуснятых рубашек и ее задранной юбки - выше пояса и как будто спаянные - ниже пояса, стерто из памяти - начисто.
...Даже нет, еще позже - когда, едва успев отдышаться, они набрасываются друг на друга снова - уже более осмысленно, добираясь до тел, до кожи, разбрасывая как попало "глупые тряпки" и "ненужную броню", набрасываются жадно, и Элизабет тянет его на себя, цепляясь за локти, за спину, предплечья, пальцы, тянет ближе и теснее, обхватывает ногами, и от этого еще ближе и теснее, и ее лицо - чуть высвеченное скупой луной - как в бреду, и дыхание - как в бреду, и горят щеки, горят губы, которые Уилл - так верно - на-ходит своими губами, находит и впивается снова, снова... без конца.
А потом она ласкала его - так, как никогда он и подумать не мог - ну, чтобы _она_, и оглушенный, ошеломленный, смятый ее смелостью, ее нежностью, ее настойчивостью, Уилл не думал, не спрашивал себя, где Элизабет могла такому научиться, он мог только глухо стонать сквозь стиснутые зубы - да, да, девочка моя, так, да, вот так хорошо, еще, еще...
Сколько раз за десять лет он представлял себе - такую ночь и ее, Лиз, и беспомощно скулил, как щенок, комкая простыни на узкой кровати там, на "Голландце", бессильно катался по этой проклятой кровати, ненавидя себя и представляя пядь за пядью Элизабет, звук за звуком ее стоны, вскрики, то, как он будет ласкать ее, брать ее, ответные ласки, а после краткой передышки, которую только условно можно было называть сном - какой там, в потустороннем мире, может быть сон, все начиналось сызнова - только полумрак, темная, фиолетово-зеленая неживая вода, как будто не океан вокруг, а заброшенный застарелый пруд, и бесчисленные огоньки фонарей, которые держат в руках люди в лодках, и пустота, и одиночество, и снова и снова фонари - шаткий заслон от всего того, что вырвется на свободу ночью.
И от того, что сейчас, именно сейчас, Уилл вспоминает именно это - вся дикая, забродившая, настоявшаяся смесь прорывается в нем, доводя до животного какого-то безумия, заставляющего швырнуть Элизабет на уже намокшие от пота простыни и взять ее - не сдерживаясь, почти грубо, потому что - случайно или намеренно - и скорее всего намеренно - сдержанности она его лишила точно. Что же, пусть не жалуется теперь.
А жаловаться Элизабет и не думает - вздрагивая и сглатывая вскрики, вся подается к нему навстречу, ловит ритм, подхватывает его - с таким внезапным самоотречением, что Уиллу вдруг становится наплевать на то, каковы ощущения собственно Лиз, и когда у нее вырывается неожиданно - "только тихо, комната Лиама за стенкой" - громкий стон, он просто зажимает ей рот ладонью - крепко, сильно, вжимая голову в подушки, а сам продолжает брать - сильными, частыми толчками, и в ответ Элизабет впивается зубами ему в ладонь - это тоже очень неожиданно приятно и правильно - впивается и запрокидывает голову. Кажется, даже щеки у нее становятся мокрыми, и уже непонятно, то ли ей так хорошо, то ли уже больно - неважно, он потом ее спросит. Да, потом спросит - потом, не сейчас же, когда ее горячечный шепот жжет ему сперва ладонь, из-под которой она исхитряется вывернуться, а потом - ухо - "милый мой, милый, еще, вот так, ну же, ну!..", и ее стоны, которые Элизабет удерживает, закусывая губы, и быстрое, такое же горячечное, захлебывающееся почти в очередной попытке сдержать стон: "Тихо, тихо, Лиам услышит!" - непонятно, кому оно адресовано больше - Уиллу или себе самой.
И правда, все происходит нереально тихо, звуки впитывает, втягивает ночь вокруг, и уже никакого ритма в его движениях, сплошные хаотичные рывки во всхлипывающей - он так и подумал самым-самым краем мысли: "всхлипывающей" - податливой и тесной глубине, и Уилл не может больше - правда, не может, и под ее очередное "ну же, милый, хороший мой, ну..."падает - вниз, вниз, вниз, стискивая ее бедра - наверное, до синяков, чтобы притянуть еще ближе, выплескивается весь - кажется, что бесконечно долго, до головокружения, слыша сквозь ватный какой-то звон в ушах сладкий всхлип Элизабет, безвольно повисающей в его руках, и сам почти всхлипывая и пряча лицо в ее волосах.

...Так правильно, так хорошо, так и должно быть... всегда... черти морские, как не хочется засыпать, как не хочется ускользать от нее... Интересно, с ней - такой горячей и влажной, так плотно-плотно прильнувшей к нему, когда они все таки смогли отлепиться, оторваться друг от друга и замереть в таком простом объятии, - с ней тоже самое?
- Лиззи, Лиз... - он тянется губами к ее влажному, в прохладных капельках пота вис-ку, и так замирает, произнося вслух то, о чем только что думал: - Так не хочется засыпать...
- Я здесь, - эхом отзывается она, мигом уловив его мысли, может, ее собственные не очень-то отличаются? - Я здесь, засыпай, любимый мой. Я никуда не денусь.
- Обещаешь? - слабо усмехается Уилл, чувствуя, что вот-вот соскользнет в сон - в самый настоящий, человеческий сон, ощущение которого он успел уже забыть - а тут вдруг это позабытое накатывает с неудержимой силой.
- Обещаю, конечно, - у нее такой же сонный ответный голос, и, уверившись, что Элизабет если не заснула еще, то вот-вот заснет, Уилл проваливается-таки с головой в упругую перину сна.
И, уверившись, что он заснул, Элизабет лежит еще какое-то время тихо-тихо, почти не дыша даже, а потом тихо-тихо выскальзывает из кровати, на ходу набрасывает что-то из одежды, поверх - теплую шаль и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь все также тихо-тихо.

Потому что она не может слушать пустоту там, где раньше - только для нее - билось сердце ее мужа.

[Li Nata]

* * *

Тук-тук.
Тук-тук.
В тяжелом кованом сундуке бьется сердце капитана "Летучего Голландца".
Отданное им Элизабет со словами: "Оно всегда будет твоим".
Тук-тук.
Тук-тук.
Всегда в одном и том же ритме, всегда ровно, когда и сколько ни слушай - тук-тук, тук-тук - сердце, живущее своей жизнью, сердце, не отзывающееся ни на одно ее слово.
Щелкнул ключ, поворачиваясь в замке, звякнули затворы - тук-тук, тук-тук.
Ей уже приходилось открывать этот сундук, за десять лет волей-неволей приучишься смотреть без дрожи на вырезанное из груди Уилла сердце - тоска все пересиливает, даже полутрепет-полуужас, который первое время невольно поднимался в душе Элизабет.
Тук-тук, тук-тук.
Он спит в соседней комнате, капитан "Голландца", ее муж, ее сердце, Уилл Тернер, и Элизабет легко может представить себе, какой он во сне - для этого не нужно сидеть рядом и смотреть, не отрывая взгляда, для этого хватит закрыть глаза - и сразу до мельчайшей черточки его лицо, и плотно сомкнутые губы, и ненапряженный, без этой дневной непременной поперечной морщинки лоб, и влажный темный завиток волос на виске. Там еще шрам - узкая, почти незаметная уже белесая полоска - десять лет назад Элизабет не успела спросить, откуда, а ночью - забыла... прижаться губами и так - навсегда.
Тук-тук, тук-тук.
Если ее сердце все десять лет было в немыслимой дали - что же так болело до ломоты в ребрах, до сбитого дыхания, до ледяной дрожи с левой стороны груди, что?...
Долго, очень долго она не могла понять, что значит - увидеть снова только через десять лет. Кажется, это про какого-то другого капитана и его возлюбленную - они-то с Уильямом никогда по-настоящему не расставались, независимо ни от чего она, Элизабет, всегда ощущала его присутствие рядом с собой. Даже когда оказалась одна на "Черной Жемчужине", полной призраков. Даже когда упрямо искала Уилла, притворяясь мальчишкой-юнгой то на одном, то на другом торговом корабле. Даже когда пришлось командовать кораблем Сингапурского барона, даже на "Голландце"... все равно Уилл - ее Уилл - всегда был рядом, неотъемлемая и самая важная часть мира, в котором жила мисс Элизабет Суонн. А значит, все обязательно должно было закончиться хорошо - они же вместе.
И вдруг его не стало. На десять лет.
Тук-тук. Конечно, я сохраню твое сердце и дождусь тебя. В восемнадцать лет это так легко сказать, в восемнадцать лет все кажется возможным. Плыть на Край Света - пожалуйста! Быть Королем Пиратов - пожалуйста! Повести пиратскую флотилию в бой против армады Ост-Индской Компании - пожалуйста! Верно ждать любимого мужчину десять лет - нет ничего легче! Тебе же всего восемнадцать.
...А вышло не так. И смириться с этим оказалось гораздо труднее, чем ей снилось даже в самых страшных ночных кошмарах.
Сперва она ничего не понимала - да и не успевала, сказать по правде, понять: первое время ее гораздо больше занимало, как добраться хотя бы до относительно знакомых мест и не быть узнанной, потом - уже на Барбадосе, возвращаться на Ямайку Элизабет не риск-нула... да уже и смысла не было, Порт-Ройал ушел под воду после землетрясения, из тех, с кем Элизабет провела большую часть жизни, почти никого - судя по обрывочным слухам - не осталось в живых. Там, на Барбадосе, в уединенном домике, который Элизабет снимала - разумеется, под чужим именем, ведь она оставалась беглой преступницей, хотя вряд ли ее продолжали искать с таким же рвением, как искали бы при жизни Беккета, - ее впервые охватило чувство настоящего одиночества. А самое главное - ей все время казалось, что вот-вот появится Уилл, а с его появлением все сразу станет на места. У него был этот уди-вительный талант - упорядочивать даже самое неупорядочиваемое. Даже тогда, со всей этой круговертью в попытках спасти отца, предав всех и не предавая никого.
Она ничего не могла с собой поделать - просыпаясь, все время ждала звука его голоса. Не отпускала от себя - ну как можно куда-то отпустить свою живую половину? Никак. Нельзя же отрезать половину себя и куда-то отпустить. Правда ведь, нельзя?..
Легко понять, почему Элизабет далеко не сразу пришло в голову, что она может быть беременна. Мало ли. Кажется, всех событий в ее короткой пока что жизни хватило бы на десяток других, а потом - то качка, то постоянная смена климата, то еще миллион причин - про постоянные переживания даже вспоминать нелепо...
Когда ее наконец-то осенило самым простым и самым явным вариантом, она чуть не сошла с ума от дикой радости, смеялась и плакала, плакала и смеялась, смеялась, пела, снова плакала и опять смеялась. Ну конечно же, какая ты дура, Элизабет Су... Элизабет Тернер. Тернер. Это же так просто и так очевидно, у тебя же всегда все день в день, а тут ничего больше двух месяцев, к тому же - припомни-ка! - и легкая тошнота, и вдруг потя-желевшая грудь, и - пускай редкие - головокружения по утрам. А аппетит? Смена климата, качка, переживания... как же, ха! Ты в море с восьми лет, и за десяток прошедших ни разу и подобия дурноты... качка, черта с два! Элизабет не узнавала в отражении - в этой женщине с темно-золотыми, кольцами рассыпанными волосами, матовой просвечивающей кожей и огромными глазами - себя. Она так и эдак рассматривала, выглядывала хоть какой-нибудь намек на округляющийся живот. Я понимаю, что ничего еще не видно и видно быть не может - но, почему, почему, черт возьми, еще ничего не видно?? Смена климата!.. Ну-ну, Элизабет Тернер. Ты же всю жизнь мнила себя такой умной, такой осведомленной, такой внимательной и догадливой - и так легко списала со счетов все, чем вы занимались там, на острове? Смена климата, ага. Смена климата!.. У вас будет сын - непременно сын, только и только сын, никаких дочерей, нет, сын - наш с Уиллом первенец может быть только сыном. Он будет похож на отца, только на отца - упаси Бог передать ему что-нибудь свое, нет, ни за что, никаких золотых волос - только отцовские темные кудри, отцовские темно-карие глаза. Сын! Господи, не дай мне умереть от счастья. И опять она смеялась и плакала, плакала и смеялась.

[Li Nata]

А потом - только плакала. Три дня. Даже во сне - просыпалась на мокрой подушке и снова плакала безостановочно, тупо раскачиваясь из стороны в сторону. Дикая, сводящая с ума радость в одно мгновение смешалась - половина на половину - с такой же дикой горечью.
Тук-тук. Тук-тук. Ну почему ей нельзя вырезать из груди сердце и положить в этот же сундук? Вот был бы выход...
Но ей нельзя - возлюбленным капитанов из легенд вообще много чего нельзя, у них одно предназначение: ждать и плакать - нельзя даже сейчас, а тогда - и подавно.
Вот тогда они и начались впервые, эти фантомные боли слева - долгие, мучительные приступы, ни вдохнуть ни выдохнуть. Конечно, разве можно было назвать их иначе, кроме как фантомными, - ведь у нее тоже теперь нет сердца, убеждала себя Элизабет, нет, нечему там болеть. Ну конечно же, конечно, отвечало ей то-чего-нет - и болело еще сильнее.
Тук-тук.
Тук-тук.
...Сын - она с самого начала знала, что сын, и лишь удовлетворенно и устало кивнула, когда акушерка назвала пол ребенка - сын родился в начале лета, родился легко, схватки продолжались от силы два часа, а то и меньше, и вот он уже сладко сопит, накормленный, у нее на руках - сморщенное личико, пушок темных - темных! - волос на макушке, крепко сжатые кулачки - и Элизабет кажется, что она сейчас задохнется от любви к этому крошечному существу, не вынесет нежности, которая распирает изнутри и так и рвется выплеснуться в желание прижать его крепче и целовать всего-всего... и только страх перед его кажущейся хрупкостью останавливает. "Да не бойтесь вы так, не оторвется его головенка!" - проворчала Грейс, женщина, которую Элизабет наняла, чтобы помогать ей по дому - на половине срока она поняла, что ей уже вовсе не так легко удается справляться. Денег у Элизабет было не то, чтобы много, но Грейс, по-видимому, пожалела молодую, печальную и явно странноватую девушку, манеры которой менялись от великосветских до откровенно-уличных, а взгляд - от надменного или отчаянно-решимого до затравленного, как будто ее сопровождает постоянный страх. Грейс не стала задавать вопросов - она вообще оказалась на удивление нелюбопытной, к большой удаче Элизабет, а главное, дельной женщиной. Каких бы предположений она не строила относительно того, как девушка явно благородного происхождения оказалась в столь щекотливой ситуации, с Элизабет она разговаривала довольно почтительно, хотя не без резкости иногда, работу свою выполняла безукоризненно, а главное, не трепала языком направо и налево. Впервые с тех пор, как Уилла не стало... (тук... собственное сердце пропускает удар от того, как сформулировалась мысль) не стало рядом, Элизабет почувствовала, что может на кого-то положиться во всем... вплоть до горячего молока на ночь.
Ну а после появления ребенка Грейс прикипела к ним душой окончательно и бесповоротно. Замужем она была один раз и быстро овдовела, своих детей родить не успела, а племянники давно выросли - словом, у нее было более чем достаточно нерастраченной любви, которую Грейс с успехом и без фанатизма излила на сына Элизабет. По-видимому, Грейс с уважением относилась к сильным чувствам между мужчиной и женщиной - а видя, как мать обожает сына, можно было сделать только один вывод: она так же глубоко и безоглядно любила его отца, - поэтому довольно быстро Элизабет ощутила перемену в отношении к себе - и перемену в лучшую сторону. Пожалуй, теперь Грейс относилась к ней даже по-матерински.
Все было бы сравнительно хорошо, если бы не одно досадное обстоятельство. Причем оно наступило гораздо раньше, чем Элизабет предполагала. В конечном итоге однажды вечером ей ничего не осталось, кроме как честно в нем признаться.
- У меня не осталось денег, Грейс. То есть, не то, чтобы совсем... но...
Та пожала плечами и продолжила невозмутимо качать колыбель.
- Ну, значит, не осталось, - сказала, наконец, поняв, что от нее ждут какого-то ответа.
Такая реакция ошарашила Элизабет больше, чем все события последнего года вместе взятые.
- Вы, наверное, не поняли... - осторожно произнесла она. - Мне больше нечем вам платить.
- Я прекрасно вас поняла, мэм, но вы же не хотите сказать, что это повод немедленно бросить укачивать ребенка? - язвительно проворчала Грейс. - Я могу ухаживать за малышом и безо всякой платы. И потом, я хорошо шью - с голоду не умрем.
- Ясно, - голос у Элизабет неожиданно оборвался, она прошлась из одного конца комнаты в другой, бестолково сжимая и разжимая руки, явно не зная, куда их все-таки девать... Наконец, остановилась возле окна и спросила самым будничным тоном: - Вы согласитесь быть крестной матерью, Грейс?

[Li Nata]

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
...Конечно же, она назвала сына Уильямом - у Элизабет и в мыслях не было другого имени. Правда, Джеймсу третий подряд Уильям Тернер представлялся слишком тяжким испытанием, и с его подачи мальчика стали называть "Лиам".
...Ах, да. Джеймс.
Он появился на пороге ее дома спустя три или четыре дня после рождения Уильяма-самого-младшего, Элизабет только-только начала вставать. Ничуть не изменившийся со времени их последней встречи - и от мысли об этой самой последней встрече Элизабет вдруг ослабела, и деревянный пол с бешеной скоростью поплыл, полетел у нее из-под ног, и летел, кажется, бесконечно долго, а на самом деле до того момента, пока Джеймс Норрингтон - очень прежний Джеймс в мундире адмирала флота Его Величества - не подхватил ее за талию и под локоть.
- Джеймс... - голос у Элизабет был не сильнее мяуканья котенка и какой-то... насквозь продрогший, почти несчастный. - А я оплакала вас...
- Я полагаю, что не только Вы, Элизабет, - адмирал помог ей сесть, заботливо придерживая. - Удивленных было предостаточно. Знаете, а вы первая, кто не принялся осенять себя крестным знамением, бормоча: "Нечистая сила!"
И хотя он пытался шутить, интонации у них обоих были напряженные, странно неловкие - как будто они танцуют менуэт на чопорном великосветском рауте. Как будто ее опять затянули в немыслимый корсет.
- Но... как? Я же видела... - язык у нее как будто присох к нёбу, и Элизабет только смотрела - недоверчиво и ошеломленно - в глаза Джеймсу Норрингтону.
Глаза. Глаза у него стали совсем другие и какие-то... неожиданно очень знакомые. Не потому, что это Джеймс Норрингтон, которого она всю жизнь знает. Что-то гораздо более знакомое... и такое пронзительное, что даже больно - как всегда, слева.
- Вы видели все правильно, - почему-то не получалось говорить ей "ты". Тогда, на "Голландце", выходило легко, а сейчас - никак, это "ты" застревало в горле и не пропускало ни единого звука. Адмирал кашлянул. - Шпага в сердце, ни единого шанса, - он криво усмехнулся.
- Но как же?.. - Элизабет вдруг ухватилась за его руку, со смесью суеверного страха и того самого желания перекреститься, отгоняя нечистую силу. Это она-то, перевидавшая наяву нечисти за последние три года столько, сколько другим за всю жизнь не приснится.
- Просто Богу... вернее, Уильяму Тернеру было угодно, чтобы я продолжал жить.
Из всей его фразы она уловила, конечно же, только два слова - и, не успев выпустить руку адмирала, вцепилась в нее с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
- Уилл?.. Вы его видели?? Вы с ним говорили??
У адмирала Норрингтона хватило ума не обижаться.
- Видел так же ясно, как сейчас вижу вас, - прямо на "Голландце". И разговаривал, разумеется, - адмирал помолчал. Элизабет молчала тоже - но совсем иначе, молчала жалобно и умоляюще - нет, требовательно. - Он рассказал мне... то, что посчитал необходимым. А еще он посчитал, что я закончил не все свои дела на этой земле. Он хотел позаботиться о вас... как мог. Сказал, что вы остались совсем одна, вас некому поддержать или утешить. И... вернул меня назад. Сюда. Не спрашивайте, как это было.
Ну конечно. Вот что так пронзительно знакомо во взгляде Джеймса Норрингтона. У Уилла в глазах было в точности такое же выражение - тогда, на острове. Не исчезало даже когда они любили друг друга на песке. Жизнь после смерти.
- Он просил меня сказать, что любит вас... только вас, - с как можно большим равнодушием, глядя в окно, добавил адмирал - и от этого деланного равнодушия фраза прозвучала с еще большим оттенком горечи, тоски и... ну да. Зависти. До сих пор. - И что вы вправе решать свою жизнь так, как будет лучше для вас. Ни одно ваше решение не сможет что-либо изменить в его отношении к вам.
В соседней комнате заплакал проснувшийся Уильям, сразу же раздались шаги Грейс, затем ее почти неразборчивое из-за приглушенности голоса пение, потом - звук закрывающейся двери, и сразу все стихло, - и Элизабет, подхватившая было юбку, чтобы немедленно броситься к сыну, села, как сидела, - и, едва открыв рот, чтобы объяснить, тут же закрыла его. Дураком Джеймса Норрингтона никак нельзя было назвать.
- Вон что, - не очень вежливо брякнул он явно первую свою мысль - лишь бы не дать снова повиснуть напряженному молчанию. - Я поздравляю вас, Элизабет.
- Спасибо.
- Сын? - почему-то сразу угадал адмирал - совершенно утвердительный тон.
- Да.
- Тернер знает? - это тоже был не самый вежливый вопрос, вернее, это был совершенно не вежливый, абсолютно бестактный вопрос - но, в конце концов, Джеймс Норрингтон имел право... ладно, права не имел, но принадлежал к кругу лиц, которые могли задавать ей подобные вопросы.
- Нет.
И только после третьего исчерпывающе лаконичного ответа Элизабет поняла, что сейчас разрыдается.
Потому что Уилл не знал. Не мог знать.
Она поняла это только теперь. И разрыдалась, конечно. Потом, оставшись одна.
...Тук-тук. Тук-тук.
Как ровно оно бьется, сердце капитана "Летучего Голландца"...
- Такой благородный джентльмен!
- Грейс, когда только вы успели его разглядеть? - Элизабет насмешливо приподняла брови. - Мне казалось, вы не из тех, кто подслушивает или подсматривает!
Будущая крестная мать Уильяма Тернера Третьего фыркнула, давая понять, что для того, чтобы отличить благородного джентльмена, вовсе не нужно подсматривать или подслушивать.
- Это адмирал Джеймс Норрингтон, - пояснила Элизабет. - Мы знаем друг друга всю жизнь.
- Этот джентльмен влюблен в вас, - отметила Грейс. Не для продолжения разговора - просто как факт. Как то, что само собой разумелось.
Элизабет промолчала.

[Li Nata]

Он предложил ей выйти замуж - всего один раз, через несколько дней. Без обиняков и длинных предисловий, без всех этих "достойных девушек" и "осознанных задач". Просто, бесхитростно и очень честно - так похоже на Джеймса Норрингтона, которого Элизабет Суонн знала с самого детства и которым, несмотря на все свои подшучивания, все-таки восхищалась. Предложил, потому что он хочет заботиться о ней (природное чутье и чувство такта подсказало ему, что слово "любовь" произносить сейчас совершенно не нужно) и потому что Лиаму нужен отец. И получил ее отказ - такой же честный и окончательный ("Джеймс, я замужем, замужем за Уильямом Тернером"). Настаивал не больше, чем позволили бы рамки приличия и его обостренное чувство чести ("Вы будете ждать его десять лет... ни живого ни мертвого?..") И она улыбнулась - надломленно, как-то вдруг постарев на несколько мгновений и отвернулась - не чтобы закончить разговор, а чтобы спрятать эту неизвестно из какого будущего прорвавшуюся старость ("Даже вы признаете, что он не мертв. Тем более он не умер для меня. У меня не хватит духу солгать его сыну, Джеймс, а у вас? А сил жить с женщиной, которая никогда вас не полюбит, у вас хватит?").
Адмирал Джеймс Норрингтон извинился и не стал настаивать. И, разумеется, принял предложение быть крестным отцом сына Элизабет Тернер.
А потом в его жизнь ворвалась мисс Мэри Лейтон - именно ворвалась, хотя это слово никак не соответствовало ни ее облику, ни характеру. Но то, что эта утонченная, ни в чем не похожая на Элизабет девушка перевернула жизнь адмирала флота Его Величества с ног на голову было более чем очевидно - выражение лица Джеймса Норрингтона вдруг обрело романтически-задумчивую рассеянность, взгляд утратил решимость отказаться от всех мирских радостей, а в голосе начали сквозить нотки, напоминающие о нежности. Джеймс был старше мисс Мэри почти на пятнадцать лет, что адмирала угнетало чрезвычайно, но мисс Мэри, которой едва-едва исполнилось семнадцать, относилась к этому факту с настолько невозмутимым спокойствием, что совесть адмирала в конце концов успокоилась. И хотя ни единого слова о любви не было произнесено - даже когда адмирал флота Его Величества при полном параде, в мундире, чопорно застегнутом на все пуговицы, в самых учтивых выражениях просил руки мисс Мэри у ее родителей, Элизабет подозревала, что чувства, которые крестный отец ее сына испытывает к невесте, гораздо глубже и сильнее, чем он позволяет увидеть. Что испытывала к адмиралу мисс Лейтон, понять было труднее, но та уверенность, с которой она дала положительный ответ, внушала большие надежды на то, что личное счастье Джеймса Норрингтона наконец-то стало возможным.
Но то, что лорд и леди Лейтон довольны тем, что дочь сделала несомненно удачную - и, похоже, по взаимной склонности - партию, не вызывало никаких сомнений.
Элизабет искренне порадовалась за всех... и малодушно вздохнула с облегчением.
Чуть больше года спустя она стала крестной матерью мисс Джейн Норрингтон.
Но до этого...
Тук-тук.
Тук-тук.
Ее сердце перестукивается с тем, другим, - перестукивается гулко, тяжело и неровно.

...навалился, наверное, самый тяжелый период - какого-то странного отупения. Вро-е бы она и понимала, что произошло и что продолжает происходить, но - то ли физических, то ли моральных сил не хватало на осознание. Чем-то те месяцы напоминали ей первое время, когда никак не получалось понять, что же произошло...
Теперь понять получалось. Не получалось другое - понять, что с этим делать.
С этим - живут?
...Ну да, с этим живут. А у нее и выхода-то нет, только жить.
Она ходила на берег моря - каждый день, и шептала, шептала на волны - "Скажите ему, что у нас родился сын". Правда, временами вдруг из обычного течения жизни, которое - при всех разумных осторожностях, разумеется - было размеренным и заранее известным, ныряя в вязкий омут прошлого, Элизабет забывала - ну да, именно забывала, что у нее есть сын. Потому что там, в этом тягучем, тянущем силы, волю и желание жить, омуте был Уилл - здоровый, живой, с сердцем в груди и вообще - такой, каким он был до "Голландца" и даже до "Жемчужины", и он смотрел на юную сумасбродную кокетку Элизабет Суонн из этого омута так молодо, так влюбленно, так безоглядно и так... навсегда.
...тук-тук...
И вот в моменты такого забытья - редкого, но меткого - появлялась Грейс, брала ее за руку, укладывала спать, и Элизабет еще больше забывала, что у нее есть сын, потому что в такие моменты она не помнила даже того, что сама уже давно взрослая женщина, нет, она превращалась в маленькую потерявшуюся девочку и подолгу плакала, уткнувшись в подушки, бесшумно и горько, а Грейс гладила ее по волосам. А потом накатывали тяжелые бездонные сны, после которых раскалывалась по утрам голова и весь следующий день плыл в каком-то неясном тумане, сквозь который Элизабет с трудом различала все три составляющих своей жизни - прошлое, будущее и настоящее.
Лиам отвлекал ее, конечно, первые несколько месяцев были заняты только и только им - вот только сходство с отцом, так порадовавшее Элизабет сперва, вдруг стало отзываться покалыванием - ну да, да, слева, где же еще у нее может хоть что-то болеть и покалывать. А еще - от нее постепенно ускользала тайна детства Уилла и вообще все связанные с ним тайны - потому что вот же, совершенно ясно, как он смешно учился стоять, держась за все, что могло послужить опорой - руки матери, ножка стола, колено крестного, подлокотник кресла, как делал первые шаги и, если верить Грейс, набивал при этом шишек нисколько не больше, чем любой другой ребенок, как учился говорить - первое осознанное слово у него было не "мама" и даже не "папа", первое слово у него было "пират", и Элизабет хохо-ала до истерики, представив себе возмущение Уилла, если бы в их жизни не было ни "Голландца", ни "Жемчужины"... а Лиам, не без оснований посчитав, что его первое слово привело маму в восторг, повторял "пират" весь день.
Ну разумеется, какое еще первое слово должно быть у ребенка, которому служили колыбельной попеременно "A pirate's life for me" и "Hoist the colours"? Грейс была в ужасе от таких песенок, но Элизабет не принимала этот ужас во внимание.
Но берег моря был - каждый вечер. Непременно. Море бывало разным - и теплым, и неприветливым, и мягким, и вздыбленным, нежным сине-зеленым или фиолетово-серым, а вот берег всегда бывал одинаковым, только граница с волнами, в зависимости от погоды, изменялась, и Элизабет каждый раз говорила одно и то же - "скажите ему, что у нас родился сын". Но было не похоже, чтобы море торопилось сказать Уиллу эту новость - и что вообще море - или его хозяйка - желало бы донести эти несколько слов до капитана "Голландца". Море загадочно шелестело у ног Элизабет, то подкрадывалось, то откатывалось назад, забирая с собой ее умоляющий шепот, и ничего не обещало ни взамен, ни в подарок - кроме, разве что, того, что завтра будет точно также шелестеть у ее ног. А ведь где-то за этим бесконечным морем, за край которого они когда-то падали вместе, вцепившись друг в друга, на одном глубоком вдохе, существовал Уилл, ничего не знающий и такой долгожданный. А ждать еще почти девять лет, и это долго, так долго - неужели за все это время он так ничего и не узнает? А может, он и есть море теперь? Скажи мне, милый, ты воплотился в море и часть его? Зачем все это таинственное молчание?.. И когда от таких мыслей начинало сводить, скручивать все внутри, Элизабет ложилась на песок, и легче легкого было представить, что на самом деле это не ее собственные руки, не ласковые волны, а руки Уилла, не море, а его голос - правда, это было легко, ведь она помнила лучше любой молитвы все его слова, все тональности и полутона, только бы не перемолоть жерновами памяти эти малейшие оттенки, только бы не... как хорошо - ты - это море... да, хорошо...
Потом она стала приходить на берег через день. Через два. Через три. Через неделю. А после отъезда с Барбадоса перестала ходить к морю совсем.

...тук-тук... ровно-ровно, тяжело-тяжело... так несогласно с ее собственным сердцебиением - рваным, сумбурным и больным насквозь.

Сейчас уже не вспомнить, почему она согласилась уехать в Англию, где для нее было бы опаснее всего - ведь никто так и не отменил приговора касательно Элизабет Суонн, даже если она и стала зваться Элизабет Тернер. Но уехать было решено - может, потому что от Барбадоса до Ямайки рукой подать, может, потому что вокруг палящее карибское солнце, и бескрайнее карибское море, и ямайский ром, такой мерзкий и такой памятно-жгучий, и пальмы, и прокаленный добела карибский песок, и корабли, и без конца в разговорах пираты - и все это вместе напоминало об Уилле гораздо больнее, чем его ожившее воплощение рядом с ней. А Лиам был похож на отца - так похож, что Элизабет иногда становилось страшно.
Просто Джеймс получил назначение в Англии и вместе с Мэри должен был переехать жить в Лондон, а Элизабет... а Элизабет показалось совершенно невыносимым расставаться еще с кем-то из близких. А может, ничего не показалось - просто выбор между туманной Англией, которая осталась смутно, почти неуловимо, в детских воспоминаниях мисс Суонн, и раскаленными Карибами, где воздух обжигал ноздри где слишком отчетливо-резкие воспоминаниями, Элизабет был очевиден. За десять... нет, уже восемь с небольшим лет, она сойдет здесь с ума. Господи, ну почему никто ей не сказал, что десять лет - это так немыслимо и невыносимо долго?..
- Ну что вы, Джеймс, какому сыщику придет в голову искать меня прямо у себя под носом! - и она деланно смеялась в ответ на неодобрительный взгляд адмирала.
Грейс, естественно, не захотела разлучаться с Лиамом.
Дорога в Англию стала для Элизабет временем на раздумья. А что еще оставалось делать, когда кругом одна только вода, и солнце поднимается из этой воды утром и опускается в нее вечером, спокойное, равнодушное солнце, и вода вокруг такая же равнодушная, вот только Элизабет ни разу не удалось больше поймать взглядом тот миг, когда вспыхивает зеленый луч, сколько она ни всматривалась каждый вечер - до рези и синих пятен в глазах, до головокружений.
А между вечером и вечером - даже когда ее отвлекал своими проказами начинающий ходить Лиам или старались развлечь разговорами Мэри или Джеймс, или оба сразу, - у Элизабет было полно времени на то, чтобы думать и вспоминать, вспоминать и думать, извлекать их самых потаенных глубин памяти даже то, что, казалось бы, не могло запомниться - но нет, раз за разом воспоминания прорастали, как трава сквозь камни, и она принималась перемалывать их - тщательно, в пыль. И приходила в ужас от того, какими сухими и разлетающимися мгновенно становились кусочки ее такого сладкого прошлого, из которого Элизабет так упрямо не хотела вырываться... а на следующий день снова стирала в пыль фразы, случайные прикосновения, жесты, повороты головы, интонации.
Там, среди бесконечного равнодушного моря, она впервые пожалела о прошлом - в такой же горячке, которая сопровождала ее исступленное день за днем погружение в это самое прошлое. Ведь у них был целый год. Целый год!! Теперь-то она знает, она прочувствовала каждой косточкой, как это много - год. Это триста шестьдесят пять дней и триста шестьдесят пять ночей, и все эти дни и ночи можно было быть вместе, не отлепляясь друг от друга ни на минуту, вплавляясь, перетекая друг в друга, чтобы потом никогда не расставаться. Элизабет чем угодно могла поклясться, что если бы они были вместе - по-настоящему, не урывками, не украдкой - вместе весь тот год, Дэйви Джонс убил бы на "Голландце" их обоих одни ударом. Потому что они не существовали бы по отдельности. А так - вышло только отрезать половину...
...тук-тук...
Бесполезный, впустую растраченный год, разменянный на какие-то неважные теперь мелочи, на долгие прогулки, такие же долгие поцелуи, на томление, на упражнения в кузнице ("А теперь - переход... Прекрасно, мисс Суонн!" - и после этого "мисс Суонн" она как-то совсем по-девчоночьи, краснея, сердилась, забывала про фехтование и кидалась на него с кулаками - "Элизабет, меня зовут Элизабет, терпеть не могу, когда ты говоришь "мисс Суонн", ясно тебе, бесчувственный чурбан!!" - и Уилл, безудержно хохоча, перехватывал ее кулачки - "Какие не приличествующие благородной девушке слова, мисс! Где вы только нахватались таких слов, мисс! Наверное, вы попали в плохую компанию, мисс! Как же это можно было допустить, мисс!" - и после каждого восклицания Элизабет набрасывалась на него с еще большей яростью - "Я тебе покажу – «мисс», я тебе сейчас устрою!! Ты ответишь за свои слова, мистер Тернер!.." - пока, в конце концов, все не заканчивалось объятиями, и поцелуями, и смехом, и снова поцелуями...).
Там, посреди океана - да и теперь тоже - уже совершенно не ясно стало, для чего он был, этот год - год, который они могли быть вместе. Но нет, вместе - это было бы так легко, так непритязательно, так просто, так... так правильно. Поэтому "вместе" не годилось для них - с чего бы вдруг? Куда как лучше растягивать время, наполнять дни этой сводящей с ума почти дозволенной близостью, от которой кружится голова, и пальцы дрожат, и голос тоже, и колени, и замирает сердце, и звенят-звенят в ушах волшебные колокольцы, и тягучий воздух вокруг кажется пропитанным насквозь истомой и ожиданием, и в этом тягучем воздухе даже не плывешь - паришь над землей.
Ну да. Конечно. Кто же от такого откажется? Плыть и лететь одновременно...

[Li Nata]

Элизабет сдавила виски пальцами. Сколько времени было потрачено впустую!..
Вот и сейчас она теряет это самое драгоценное время - вместо того, чтобы лежать рядом и слушать, как он дышит, смотреть, как он спит, она сидит тут и предается этим бесконечным, затягивающим воспоминаниям, которые, по большому счету, ничего не решают и ничего уже не значат, как ничего не значит ее стертое в пыль и развеянное по свету прошлое.
Тук-тук...
...Англия оказалась именно такой, как в детских воспоминаниях мисс Суонн, - туманной, суровой, чопорной, а еще - неожиданно снежной. Ну да, разумеется, декабрь же - почему бы не быть снегу? Самое время - зима все-таки... Зима - это было правильно, естественно, а главное - необходимо Элизабет: холодное, размеренное кружение снега, приглушающее все звуки было лучшим лекарством для ее обожженного карибским солнцем сердца. Может, конечно, и не лекарством - но уж обезболивающим точно. За это Элизабет и полюбила снег - можно стоять, а лучше сидеть на подоконнике, долго-долго, подставив под него руки, и он сперва тает мгновенно на разгоряченных ладонях, а потом уже не так быстро, успевает охладить, и из пальцев холодок плавно перетекает к сердцу, обволакивает - и все затихает, успокаивается. И так хорошо...
А потом - не прошло и трех месяцев после возвращения в Англию - как гром среди ясного неба. "Элизабет Суонн, именем короля, вы арестованы. Вы уличены в пиратстве и содействии лицам, уличенным в пиратстве, и предстанете перед королевским судом. Прошу следовать за мной".
Конечно, она не впервые попадала в камеру заключения - и на "Жемчужине", и на "Голландце", если подумать, было пострашнее - и сильно пострашнее, но только в королевской тюрьме Элизабет пережила настоящий ужас. Панику. Безысходность. А главное - бессилие, осознание собственной слабости. Кажется, она слишком понадеялась на свое везение. Слишком. Удача капризна, она от нее отвернулась. Ты просто дура, Элизабет Суонн, Элизабет Тернер. Просто дура, чьим девизом всегда было "дуракам везет". Нет, дорогая, отнюдь не всегда. Ну или ты недостаточно дура для везения. Не станут искать. Ну еще бы. Что было в этой голове, ты, самонадеянная избалованная девчонка, что? - спрашивала Элизабет, испытывая дикое искушение побиться головой о стену. Нет, дорогая моя. Ты всю жизнь была слишком беспечна и ни разу не пожелала ответить за свои промахи. Это за все и сразу. За все и сразу. Навсегда. И, повторяя себе это, она металась по камере из угла в угол, чувству, что от таких мыслей только ослабевает, и никак не могла заставить себя не думать, не думать про Лиама, тем более - не думать про Уилла, потому что она сойдет с ума, окончательно сойдет с ума, если будет думать о них. Не получалось. Два самых любимых лица сменяли друг друга перед внутренним зрением с такой скоростью, что у Элизабет кружилась голова.
Джеймс примчался, бросив все свои дела, - и вот тут все мысли Элизабет о самообладании и выдержке мгновенно и окончательно полетели ко всем чертям.
- Джеймс, Джеймс! - она умоляюще вцепилась в обшлаг рукава мундира адмирала флота Его Величества. - Но ведь приговором была казнь... через повешение! У меня сын, он совсем еще малыш... и Уилл останется совсем один... понимаете, один! Я не могу, я хочу жить!!
И это была правда, осознание которой Элизабет в первое мгновение показалось несовместимым с этой самой жизнью, которой она так отчаянно жаждала. Потому что даже дышать не получалось несколько секунд - она ведь думала, что жизни без Уилла для нее не существует. А выходит совсем не так, выходит, жить - это так хорошо, каждый день смотреть на восход и закат, даже если солнце будет опускаться в море и подниматься из моря, - просто здорово, а тех ощущений, которые накрывают с головой при виде малыша Лиама, вообще не возможно передать.
Она провела в камере.. сколько дней? Наверное, три. Может, больше. Пять. Или семь. Или все десять? Она не помнит, помнит только, что не могла ни есть, ни спать, только ходить из угла в угол и душить панические слезы, кусая край рукава платья - она вообще не в состоянии набраться смелости и вспомнить этот период. Да, наверное, три дня - или все-таки пять? - но ощущение, чо не меньше тридцати лет, в любом случае, осталось навсегда. Что и кому сказал адмирал флота Его Величества, до каких высот добрался, сам рискуя, потому что приговоры у них были когда-то одинаковые, за какие нити потянул и что предложил взамен - Элизабет так и не узнала: сперва не хотела даже мимоходом обсуждать арест, а потом было слишком стыдно, неловко и вообще... Но через три дня - или пять? или сеь? - ее вдруг - и даже с долей уважения в общении - отпустили.
Хотелось только одного - забыть, забыть весь этот ужас, никогда не вспоминать, ни при каких обстоятельствах, а еще безумно хотелось жить.
Лиам, похоже, не слишком был огорчен кратковременным отсутствием матери - скорее, обижен, и стоял напротив нее на своих крепких ножках уверенно, смотрел набычившись и без малейшего восторга, пока Элизабет не позвала его, протягивая руки, и только тогда сын просиял улыбкой и радостно затопал к матери, чуть покачиваясь из стороны в сторону - и это было так похоже на Уилла, та же чуть качающаяся походка моряка.
...Письмо с печатью и королевским гербом прочитано, осмыслено и аккуратно разложено у нее на коленях.
- И что в письме? - адмирал флота Его Величества Джеймс Норрингтон не отводит взгляда от лица Элизабет все то время, которое она читает письмо - медленно, как будто заучивая, водит глазами по строчкам, то кивая, то прикусывая губу.
- Наш король невероятно добр. В очень щадящих оборотах он выражает соболезнование по поводу моих утрат, - у Элизабет некрасиво дернулась верхняя губа, чуть обнажая зубы. - Также сожалеет, что решения относительно моей семьи были приняты столь скоропалительно, под влиянием эмоций и со слов завистников... и в столь же изящных выражениях поясняет мне, что возвращение конфискованного имущества уже невозможно, а мой союз с человеком простого сословия лишает меня права принадлежать к высшим слоям общества, - исхудавшее лицо Элизабет снова ломается в гримасе болезненного презрения. - Однако он чтит память моего отца в связи с прошлыми заслугами, поэтому готов простить его дочери юношеские заблуждения, и выражает надежду, что впредь благородное имя "Суонн" не будет упоминаться вместе со словом "пиратство", - она аккуратно сложила письмо. - Спасибо, что он не стал намекать мне на законность рождения моего сына. Хотя... погодите-ка. Вот: "сомнительный союз с человеком простого сословия, который мы в сложившихся обстоятельствах признаем". Что ж... - Элизабет снова аккуратно сложила письмо, положила на край столика, на котором стоял графин с коньяком. Под неодобрительным взглядом адмирала она плеснула себе в стакан немного и опрокинула в один глоток. Поморщилась - крепкие напитки никогда ей особо не нравились, но, по крайней мере, это противная горечь в желудке несколько приглушает едкую горечь в душе. - Я поздравляю нашу корону, ставшую богаче на одно состояние своих верноподданных.
Адмирал Норрингтон не проронил ни слова, пока говорила Элизабет, и слегка откашлялся.
- Вы очень легко отделались, Элизабет. Наш король Вильгельм сейчас по уши погружен в подготовку военных действий. А ваш отец, как ни крути, был одной из самых заметных фигур в партии оранжистов. Кто, как не они, возвели нашего доброго короля Уильяма на трон.
- Конечно же легко, Джеймс, - я просто окончательно стала нищей, - она дернула плечом. - Знаете, никак не могу понять - имеет это сейчас какое-то значение или нет. Наверное, все-таки нет... единственное, что меня беспокоит, - это будущее Лиама. Мне совершенно нечего ему дать, - она молчит одну или две минуты, потом опускает голову. - Мне стыдно злоупотреблять вашей с Мэри добротой.
- Это ради крестника, - сухо ответил адмирал Норрингтон. - И я не желаю больше слышать ни слова на эту тему от вас, - тон его не позволял даже допустить мысль о возражении. - В конце концов, отказать в помощи женщине и ребенку недостойно мужчины. И у меня полно долгов перед вами, Элизабет. Это тоже надо учесть.
- А будет война? - Элизабет резко сменила самую неприятную тему.
- Будет, - с мрачной уверенностью ответил адмирал Норрингтон.
Тук-тук...

[Li Nata]

Это случилось ранним утром в июле - Элизабет в саду обрезала розы, пока не началась жара. Незнакомец, спросивший ее, был примерно одного возраста с губернатором Суонн, может, чуть постарше - среднего роста, сухощавый, опирающийся на трость, чтобы немного сгладить хромоту, совсем седой, с глазами удивительного пронзительно синего цвета, одетый просто, но со вкусом.
- Мисс Элизабет Суонн? - спросил незнакомец, внимательно оглядев ее с головы до ног. У него был взгляд делового человека, привыкшего, видимо, решать вопросы быстро и без недомолвок.
- Миссис Элизабет Тернер, - ответила она с ударением на каждом слове, смахнула перепачканной землей рукой упрямо спадающие на лицо волосы. - Что вам угодно?
- Меня зовут Грэхем Райт, мисс, - последовал ответ, игнорирующий ее уточнение. - Мы с вами знакомы, хотя вы вряд ли меня помните... а вот я вас помню, в последний раз мы виделись с вами в день вашего с отцом отъезда на Ямайку. Вы были тогда вот такой, - он улыбнулся, отчего морщины на его лице обозначились глубже, но почему-то совершенен не добавили резкости, и поднял руку над землей на уровне пояса. - И пытались казаться очень важной маленькой леди, хотя было очевидно, что вы настоящая сорви-голова, - мистер Райт улыбнулся еще раз. - Я рад видеть, что маленькая девочка выросла, расцвела и стала очень красивой женщиной. Вы очень похожи на свою мать, мисс Лиззи.
Элизабет нахмурилась, припоминая, и пропуская мимо ушей половину слов незнакомца. Нет, имя "Грэхем Райт" ровным счетом ни о чем ей не говорило - имя как имя. И лица его она вспомнить не могла. Она вопросительно приподняла брови.
- Не нужно относиться ко мне с недоверием, мисс Лиззи. Я был другом вашего отца, - мягко ответил на немой вопрос Грэхем Райт.
- Другом? - она старалась, чтобы это не прозвучало насмешливо, но попытка провалилась. - Вряд ли у моей семьи остались друзья хоть где-то в этом мире.
- Вам придется поверить мне, мисс Лиззи. Я был другом вашего отца, и я скорблю о его гибели. Впрочем, я не особенно надеялся на то, что вы станете верить мне на слово, поэтому привез с собой бумаги, согласно которым я являюсь полномочным управляющим делами вашей семьи в Англии, пока он будет губернатором Ямайки, - Грэхем Райт достал из папки пожелтевший от времени пергамент.
Протянутая к бумаге рука Элизабет дрогнула.
- Это подпись отца, я вижу.
- Все то время, пока Уэзерби управлял Ямайкой, и в последние три года, когда о вашей семье ничего не было известно, я продолжал внимательно следить за имущественными и денежными делами вашей семьи, мисс Лиззи, здесь, в Англии.
- Дела моей семьи? - Элизабет невесело усмехнулась - правда, без недавней язвительности. - Мистер Райт, я ценю ваше чувство юмора. Но вряд ли у моей семьи остались дела, которые еще нужно вести... тем более касающиеся имущества или денег, - она наклонилась, подняла с земли корзину с розами, заткнула за пояс ножницы. - Мне было приятно познакомиться с вами, мистер Райт... но, боюсь, вы зря приехали в такую даль.
Правда, ей хотелось бы показаться любезной. Но не получилось.
- Вы ошибаетесь, мисс Лиззи.
- Простите?
- Вы являетесь единственной и полноправной наследницей своей матери, леди Анжелет Эштон Суонн.
Ей понадобилось несколько минут, чтобы осмыслить слова Грэхема Райта.
- Но... разве это состояние не было конфисковано со всем остальным?
- Нет. Потому что по завещанию леди Анжелет Эштон Суонн, дочь наследует ей по достижении двадцати одного года. Если не ошибаюсь, этому событию всего несколько месяцев? А приказ о конфискации имущества был подписан почти три года назад. Катлер Беккет неплохой делец, но во все тонкости дела он все же не вникнул. Может быть, мы пройдем в дом? Начинает припекать, а в моем возрасте не слишком полезно долго находиться под солнцем в такую жару, мисс Лиззи.
...На бумаги, удостоверяющие ее права на состояние леди Анжелет Эштон Суонн по достижении двадцати одного года, Элизабет смотрела так, как будто они были плодом чьего-то воспаленного воображения. Скорее всего, ее собственного воображения. У нее вообще излишне бурное воображение. И всегда было излишне бурное. Почему бы ей вообще не сойти с ума?..
- Двести пятьдесят тысяч фунтов, - осмыслить цифру она, последние два года прожившая практически в нищете, была не в состоянии. Пальцы сложенных в замок рук вздрагивали.
- Именно такая сумма, - тон Грэхема Райта был исключительно деловым. - Ко всему, Вы унаследовали от матери имение в Шотландии, оно приносит вам порядка пяти тысяч фунтов дохода в год. Есть еще дом в Лондоне... его можно сдавать, если, конечно, вы не планируете поселиться в столице, - после этих слов Элизабет замотала головой. - Так что, мисс Лиззи, женщина Вы не бедная, несмотря на конфискацию имущества, которое должны были унаследовать от отца... хотя не буду скрывать, что состояние вашей матери состоянию семьи Суонн, разумеется, значительно проигрывает.
Элизабет махнула рукой, давая понять, что это не имеет никакого значения. Она никак не могла оторвать взгляда от уверенной, ровной - кроме странного завитка в конце, напоминающего голову лебедя, совсем не женской на первый взгляд подписи: "Анжелет Эштон Суонн".
- У моей матери, похоже, был дар предвидения, - Элизабет задумчиво улыбнулась.
- Вероятно, это так, мисс. Неудивительно для леди Анжелет.
- Почему вы так упрямо говорите мне "мисс", сэр Грэхем? - Элизабет посмотрела на управляющего в упор.
Грэхем Райт вздохнул.
- У меня есть два варианта ответа, мисс Лиззи, возвышенный и приземленный, а какой предпочтете узнать вы...
- Оба, пожалуйста. Обещаю отнестись к ним... - Элизабет помедлила, подбирая подходящее слово. - Спокойно. Да.
Грэхем Райт вздохнул еще раз.
- Давайте будем считать, мисс Лиззи, что мне просто трудно говорить "миссис Тернер" той, кого я помню маленькой задорной девочкой. Тем более, что это правда.
- Иными словами, - Элизабет перевела взгляд на руки, - мой брак не представляется вам вполне законным, я правильно понимаю?..
Она испытала искреннюю благодарность, когда друг ее отца не стал врать в ответ.
- Мисс Лиззи, трудно признать имеющим юридическую силу союз, заключенный в столь сомнительных обстоятельствах и не имеющий ни одного закрепленного на бумаге подтверждения. У вас нет даже выписки из судового журнала. Простите мне эту откровенность, если сможете.
- Все-то вы знаете, - она грустно усмехнулась. - Это как-то может повлиять на право наследования...
- ...вашего сына? Нет, ничуть. Ваши препятствия казались несравнимо большими, однако ваша мать сумела обойти даже их, - юрист дружески улыбнулся Элизабет.
- Знаете, сэр Грэхем, а я ведь совсем ее не помню. Совсем.
- Вам же не было и трех лет, мисс, чему тут удивляться. Я сохранил несколько портретов вашей семьи, среди них есть портрет леди Анжелет, и если вы пожелаете...
- Конечно, - торопливо кивнула Элизабет. - Конечно, я хочу, чтобы вы отдали их мне. А пока... может быть, вы расскажете мне о ней?
...Грэхем Райт посвятил ее в ту сторону жизни, о которой Элизабет не имела ни малейшего понятия, - в детстве сумела отвлечься историями о пиратах и мечтами о сказочных островах, путешествиях и приключениях, отец не поощрял ее интереса к той части семейной жизни, которая принадлежала Англии, а потом стало как-то не особенно до расспросов, а теперь, по вечерам, когда юрист заглядывал на чашечку чая с соблюдением всех славных традиций английского чаепития ("Два кусочка сахара, пожалуйста. Благодарю вас, Грейс"), в неторопливых разговорах открывались - нет, не тайны, просто двери туда, куда раньше Элизабет не слишком стремилась заглянуть. Впрочем, история жизни ее матери казалась ей не менее фантастической, чем показалась бы ее собственная история любому стороннему слушателю - в основном потому, что времена английской смуты, Реставрации, мятеж Монмута, ревностное католичество короля Джеймса, которого тихо ненавидела вся страна, наконец, "Славная революция" - а ни одна политическая буря на острове Великобритания не обошла стороной семьи Эштон и Суонн - все эти времена для Элизабет были сродни какой-нибудь старинной легенде, вроде сказок о короле Артуре. И Грэхем Райт казался ей кем-то вроде одного из рыцарей Круглого Стола, вдруг шагнувшего из легенды, чтобы поговорить с Элизабет о старых добрых и не очень временах. То и дело Элизабет ловила себя на мысли, что юрист сейчас поклонится на прощание и исчезнет, как будто его и не было.
Неужели Лиам когда-нибудь будет смотреть на нее и думать тоже самое?..
- Послушать вас, сэр, так моя мать была воплощенное совершенство, - как-то без насмешки, слабо улыбнулась Элизабет. Кажется, это было в тот день, когда сэр Грэхем привез ей портрет матери.
Леди Анжелет смотрела с портрета почти без улыбки, но с таким лукавством, что казалось - вот-вот подмигнет дочери. Как будто знала секрет только для них двоих.
В их жизнях было что-то общее - раннее сиротство, бурная юность, одиночество, короткое счастье... все это с легкостью обеспечило леди Анжелет время, в которое она жила. Ее родители были убежденными роялистами и поддерживали казненного короля Карла, а затем и его сына. Эти убеждения в годы протектората Оливера Кромвеля привели к грустному результату - как одни из предводителей восстания в Шотландии, родители леди Анжелет были казнены. Совсем маленькую дочь успели переправить во Францию, где она воспитывалась у родственников до Реставрации. Нужно отдать должное королю Карлу Второму - после вступления на престол он помнил о тех, кто отдал жизнь ради этого события. Состояние семьи Эштон, сильно пострадавшее за годы протектората, все же по большей части уцелело, но так как у короля Карла была хорошая память, то он щедро вознаградил десятилетнюю девочку в память о ее родителях. Леди Анжелет, обладая от природы цепким и практичным умом, к двадцати трем годам управляла своим состоянием сама, не особенно полагаясь даже на самых доверенных людей, а главное - не слишком торопилась выйти замуж при толпах поклонников, что вызывало немало домыслов при дворе.
- Так оно и было, мисс Лиззи. Так и было. Красива, практична, очень умна, с добрым сердцем - и самая настоящая леди при этом.
- Вы говорите прямо как влюбленный, - поддразнила Элизабет.
- Ну... - Грэхем Райт покраснел - если можно было так назвать то, как у старого юриста заалели кончики ушей. - Проще сказать, кто не был влюблен в леди Анжелет, мисс. Даже сам король - ну, насколько, конечно, слово "влюблен" можно было соотнести с веселым и всегда увлеченным чьим-нибудь хорошеньким личиком королем Карлом.
- Король?.. - Элизабет уставилась на юриста так, что в другое время и сама сочла бы неприличным так таращиться на человека. - Вы сказали "король"?..
- Карл Второй, - терпеливо повторил Грэхем Райт.
- Вы что... хотите сказать... что моя мать была королевской любовницей?! - в эту минуту Элизабет как никогда понимала поговорку о громе среди ясного неба.
Грэхем Райт пристально смотрел на нее.
- Это было до встречи с вашим отцом, мисс Элизабет, а потом уже не имело ровным счетом никакого значения, - мягкие интонации составляли резкий контраст с его пронизывающим взглядом. - И я всегда считал и буду считать, что вашему отцу повезло во всех отношениях, кроме одного: после долгой и трудной дороги друг к другу им было отпущено не так уж много счастья. Ваша мать была уже не слишком молода и не такого крепкого здоровья, так что после родов, к сожалению, так и не оправилась. Ей не суждено было увидеть вас взрослой... Но я уверен, что она гордилась бы вами точно так же, как ваш отец.
- Они любили друг друга? - невпопад спросила Элизабет.
- Несомненно.
...Несомненно. Ну конечно, несомненно. Глупо было спрашивать, особенно после того, как однажды отец сказал ей: "Видишь ли, решение, принятое вопреки голосу сердца, может оказаться ошибочным".
Это "несомненно" в сочетании со словами "долгая и трудная дорога друг к другу" подразумевало частые ссоры, сомнительные примирения, непонимания, бесконечные расставания, сопряженные с опасностями.
- Уэс не мог простить ей романа с Карлом, а леди Анжелет, в свою очередь, долго не могла простить его за то, что он не хочет принять ее жизнь как есть, хотя она рассталась с королем сразу и без малейших колебаний. Карл, конечно, сожалел, но довольно быстро переключился на какую-то молоденькую актрису, Нэлли... Нэнси... забыл ее имя. Это старость, мисс, старость... - Грэхем Райт задумался. - Если не ошибаюсь, в общей сложности череда этих непрощений тянулась лет десять.
...Лет десять - до смерти короля Карла и вспыхнувшего после этого мятежа Монмута, претендовавшего на трон якобы потому, что он являлся внебрачным сыном короля. Уэзерби Суонн - не столько потому, что верил в это сомнительное родство, сколько потому, что был против воцарения ревностного католика Джеймса, поддержал Монмута и только чудом избежал расправы. Иного объяснения там не было и быть не могло.
Именно после этих событий отца и мать Элизабет осенило наконец-то, как легко лишиться всего, включая то, что никогда не было твоим. Они обвенчались без особого шума спустя несколько дней после окончательного объяснения, а после старались жить как можно тиши и дальше от Лондона, в Шотландском поместье семьи Эштон, никак не напоминая новому королю о своем существовании. К слову сказать, состояние Суонн тогда было впервые конфисковано - вот этого Элизабет никогда не знала - за участие в мятеже. Впрочем, этих двоих, наконец-то нашедших друг друга, это мало беспокоило.
Сама Элизабет родилась год спустя, ее матери было уже 34. К тому времени отец принимал самое деятельное участие в делах оранжистов, намеревавшихся посадить на трон дочь короля Джеймса Марию и ее мужа, Вильгельма Оранского...
- Что-то не верится, что вы рассказываете про моего отца, сэр Грэхем, - Элизабет с улыбкой покачала головой, вспоминая губернатора Уэзерби Суонна - довольно мягкого и отнюдь не самого отважного человека. - Признайтесь, вы все придумали, чтобы могла задирать нос от гордости.
- Я никогда ничего не выдумываю, мисс. Уэс сильно изменился после смерти леди Анжелет - а она всего года не дожила до Славной Революции. Возможно, живи она в меньшем напряжении... но этого мы никогда не узнаем, мисс. Замкнувшаяся в себе леди Анжелет молча боролась со своими страхами, ни словом, ни взглядом не давая понять, что не одобряет действий мужа, и также молча угасала. Не думаю, что что-то на самом деле можно было бы сделать.
...Дальнейшее Элизабет было легко представить: еще один благодарный король, возвращенное имя и имущество, дождь из почестей и регалий, а спустя несколько лет - почетное назначение губернатором Ямайки, слегка напоминавшее изящное удаление от политических дел человека, который слишком много знал.
- Уэс к тому времени был уже совершенно другим человеком, думаю, король Вильгельм проявил лишнюю осторожность... На самом деле, из тех, кто его знал, мало кто верил, что ваш отец сумеет пережить потерю. Его спасением стали вы, мисс. Не думаю, что на всем свете нашлось бы нечто такое, на что Уэс не пошел бы ради вас.
...Хорошо "спасение" - втянула отца в историю, выбраться из которой Уэзерби Суонну было уже не суждено. Существовал где-то предел и его везению.

[Li Nata]

...тук-тук...
Сердце капитана "Голландца" пробилось сквозь ее мысли.

....Она с трудом держалась на ногах, даже надежно опираясь плечом о стену, и молилась про себя только об одном: чтобы Лиам крепко спал. Потому что Лиам не должен этого видеть. Других ясных мыслей не было - только какие-то обрывки, так до конца и не оформившиеся в осознанный вопрос: "Как вы меня нашли?"
Какая, в конце концов, теперь разница? Даже если ей скажут как - что от этого изменится? Ведь уже нашли.
- Оставьте меня в покое, - процедила сдавленным от ярости пополам со страхом шепотом. - Я в это больше не играю!
- А это совсем не игры, куколка, - посланник Братства пиратов оглядел ее сверху вниз без малейшего почтения. Элизабет понимала его: у женщины, которая даже не в состоянии определить, что ей сейчас лучше сделать - плакать, звать на помощь, испугаться, - очень мало общего с безрассудно храброй девчонкой с наивными речами, тщеславно позволяющей именовать себя Королем Пиратов. - Просто у тебя короткая память, а это очень, очень плохо. Короткая память укорачивает жизнь. Память должна быть долгой, куколка.
- Чего вы хотите? - Элизабет трясло с головы до ног - не от страха, от пронизывающего холода. Непонятно только, что вызывало ощущение этого нестерпимого холода. Может быть, тот самый страх, которого она не чувствовала?
Господи, только бы Лиам спал. Пожалуйста. Пожалуйста.
Посланник не отвечал, только скалил в неровно свете свечей гнилые зубы.
- Чего вы хотите? - повторила Элизабет, чувствуя, что от ее надежной опоры уже никакого прока. - Чего? Чего?..
- Мама!
...тук-тук...
Они гостили тогда у Норрингтонов, и это делало встречу с посланником братства пиратов еще более несуразной, напоминающей дурной сон.
Лиам возился с игрушечным деревянным кораблем - копией "Жемчужины", которую вырезал в подарок крестнику адмирал флота Его Величества... нет, уже Ее Величества - на английском троне Анна, дочь того самого Джеймса, к свержению которого так стремился Уэзерби Суонн. На круги своя?
Деревянная копия "Жемчужины", конечно, выглядела не так внушительно, как оригинал, но на плаву держалась нисколько не хуже. Лиам старательно дул в паруса, чтобы добавить флагману своего будущего флота скорости, и щеки у него уже раскраснелись от натуги.
- Немного неправильно, - адмирал Норрингтон чуть отстранил мальчика, с трудом - сказывалась полученная в битве при Малаге рана - наклонился ближе к кораблику. - Ты слишком часто набираешь воздух и слишком быстро весь выпускаешь. Парус только-только надуется - и тут же спускается, движение корабля получается коротким и рваным. Настоящий корабль при хорошем ветре плывет совсем по-другому. Вот так примерно, - Джеймс набрал в легкие побольше воздуха и одним ровным долги выдохом помог игрушечной "Жемчужине" проплыть пару футов.
- Ух ты!! - Лиам явно выбрал себе кумира - судя по восхищению в его взгляде, обращенном на адмирала.
- Теперь сам, - Джеймс Норрингтон дружески улыбнулся крестнику - и заметил наконец-то боковым зрением мать своего крестника. - Доброе утро, Элизабет. Развлекаю вашего сына, пока его маленькая подружка и ее мама досматривают сны. Надеюсь, вы хорошо спали?
- Да, благодарю вас, - заученно отозвалась она.
- Вы очень бледная, - адмирал флота Ее Величества тревожно нахмурился. - Вы здоровы?
- Я? - Элизабет плохо понимала, о чем ее спрашивают. - Я да, нет, ничего серьезного...
- Мама! - Лиам, нисколько не заботясь о соблюдении приличий, а именно о том, что нужно дать взрослым договорить, потянул ее за руку. - Смотри, смотри, что мне подарил дядя Джеймс!
- Иди сюда, - Элизабет подхватила его на руки - пока это еще легко, но уже через два-три года она будет вспоминать об этом с грустью.
Возмущенный Лиам заупирался - он был яростным противником всяческих нежностей в своем отношении в присутствии других людей.
Ему только три, почти четыре. Значит, всего осталось примерно пять с половиной лет - еще долго, долго, долго... или нет? У нее есть они, эти пять с половиной лет?
- Сокровище мое, - Элизабет прижала к себе сына, вызвав, должно быть, бурю негодования - но Лиам быстро заметил, что мама какая-то не такая, как обычно, и притих. - Маме нужно уехать.
Лиам внимательно смотрел на нее, и взгляд был такой... отцовский, что Элизабет захотелось провалиться. Она и не думала, что будет так трудно соврать, глядя в эти глаза.
- Надолго?
- На несколько... - Элизабет запнулась. Слово "месяцев" никак не складывалось на языке. - На некоторое время.
Лиам надул губы. Про папу тоже говорили "некоторое время", но это было какое-то очень долгое некоторое время, которое никак не заканчивалось.
- А сколько это будет - некоторое время?
Адмирал Норрингтон, вежливо отойдя на несколько шагов, слушал разговор матери и сына очень внимательно.
- Это будет... некоторое время. Я, правда, не знаю, - честно призналась Элизабет. - Есть дела, которые мне очень нужно решить.
- А почему ты не возьмешь меня с собой? - Лиам беспокойно заерзал на руках у матери.
- Потому что... - Элизабет снова запнулась. Лиам иногда своими бесхитростными вопросами загонял ее в беспросветные тупики. Первый беспросветный тупик был после вопроса «А где мой папа?». - Потому что это касается только меня, дорогой мой, а значит, мне нужно решить это одной.
- Но ты же всегда брала меня с собой! - возмущенный тон сына отчасти скрывал заблестевшие от обидных слез глаза.
- Ты побудешь с дядей Джеймсом и тетей Мэри, - теряя остатки мужества, произнесла Элизабет. - А я привезу тебе что-нибудь интересное, обещаю.
Лиам моргнул. Слез как не бывало.
- Пистолет?? Только большой, как у дяди Джеймса!..
- Лиам!.. - Элизабет приготовилась разразиться тирадой на тему того, что настоящее оружие должно быть у мужчин, но никак не у трех- (почти четырех-) -летних мальчиков, как вдруг Лиам принялся беспокойно выворачиваться из материнских рук.
- Поставь меня, поставь, мама! - громко и отчаянно зашептал он в ухо Элизабет. - Поставь скорее!!
Причину сыновнего волнения Элизабет увидела, когда обернулась - леди Мэри Норрингтон спустилась для утренней прогулки в сад вместе с дочерью.
Маленькая, похожая на ангелочка мисс Джейн Норрингтон только-только училась говорить свои первые слова, но предмет обожания себе уже выбрала - и, к прискорбию блистательного и героического адмирала флота Ее Величества, предметом этим был совсем не он. Предметом был Лиам Тернер, самоотверженно защитивший мисс Джейн от какой-то слишком наглой и злой вороны - злобно каркая, птица наступала на девочку до тех пор, пока подоспевший на плач мисс Джейн Лиам не швырнул в ворону камнем. Возмущенная птица улетела, а мисс Джейн с того дня смотрела на юного Лиама с немым и неизменным восхищением, что, в свою очередь, заставляло юного Лиама держаться в присутствии мисс Норрингтон с важным достоинством. Он даже попросил Элизабет научить его красивому церемонному поклону, чтобы приветствовать мисс Джейн в последний приезд. Прием сработал - мисс Норрингтон была совершенно сражена учтивостью своего маленького кавалера, правда, Лиам не ожидал одного - что у мисс Джейн есть свои уловки в запасе: малышка удивила всех, когда, старательно копируя свою мать, леди Мэри, протянула галантному кавалеру ручку для поцелуя - и Лиам, мгновенно растеряв свою важность и спасовав, спрятался за юбку матери. Мисс Джейн немедленно заплакала, взрослые кинулись утешать ее на все лады, но лучшим утешением оказался, конечно же, сахарный леденец, которым великодушно поделился с ней юный Лиам.
Мир был восстановлен, пожалуй, отношения между юным Тернером и мисс Норрингтон стали еще крепче. На скептическое выражение лица адмирала флота Ее Величества никто не обращал внимания: "Джеймс, вы просто старый противный ревнивец и брюзга!" - с непередаваемо смешной гримаской заключила леди Мэри, чем вызвала крайнее возмущение у своего супруга - и, как подозревала Элизабет, заодно спровоцировала весомое доказательство того, что "противный ревнивец и брюзга" вовсе не стар, - в супружеской спальне.
После обычной болтовни о погоде и детях, Мэри, уловив знак мужа, повела обоих детей в беседку, куда, как она пообещала, принесут пирожные с заварным кремом - такие вкусные, просто сказка. Лиам был в восторге от предложения, как и от того, что со вчерашнего дня обожания во взгляде мисс Джейн нисколько не убавилось.
- Вы с Мэри позаботитесь о нем? Ведь позаботитесь, обещаете?! - закончив сбивчивое объяснение, Элизабет смахнула пальцами слезы.
Она стала слишком много плакать.
Особенно когда речь шла о Лиаме.
С этим нужно что-то делать - и она сделает, правда, сделает, потом, когда вернется.
Всю жизнь все на потом.
Адмирал Джеймс Норрингтон, тяжело опираясь на трость, поднялся, прошелся по мощенной садовой дорожке, прихрамывая - ранение в сражении при Малаге пришлось в бедро, он едва не истек кровью, хорошо еще, что не была задета артерия - это была бы верная смерть. Правда, медицинская помощь в полевых условиях была далека от идеальной, и в итоге выздоровление адмирала затянулось на месяцы, а о возвращении прежней бравой походки военного, по-видимому, теперь и мечтать не стоило - трость стала вечной спутницей Джеймса Норрингтона.
- Успокойтесь, Элизабет, с вашим сыном все будет в порядке, он нам как родной, - уверенный тон Джеймса Норрингтона мог успокоить ее всегда. Всегда. Только не сейчас.
- Я никогда не оставляла его так надолго... я вообще никогда с ним не расставалась, - она громко всхлипнула. Чертово самообладание, где ты?? - Он совсем ребенок, у него никого нет, кроме меня!
- Элизабет, прекратите немедленно говорить так, словно вы собираетесь умирать, - адмирал слегка встряхнул ее за плечи. - И Лиам вовсе не самый одинокий ребенок на свете. У вашего сына есть мы с Мэри и есть отец... неважно, как далеко он сейчас и по каким причинам он так далеко.
Это немного отрезвило, хотя не убавило обреченности в ее тоне.
- Вы же прекрасно понимаете, куда я направляюсь... там так легко расстаться с жизнью.
- Тогда зачем вам это нужно, ради Бога?? - адмирал Норрингтон раздраженно стукнул тростью о плитку в дорожке.
- Вы не понимаете? - она заглянула ему прямо в глаза, и в ее глазах было такое, что отважный адмирал флота Ее Величества не выдержал, отвернулся. - Они не оставят меня в покое. Никогда. Никогда. Если они один раз нашли меня, то теперь - никогда, - как заведенная, повторяла Элизабет.
...тук-тук, тук-тук, тук-тук...

[Li Nata]

- Джеймс, если меня там убьют, на одном из кораблей... ведь это будет означать, что я погибну в море? - у нее, наверное, какое-то очень странное выражение лица - потому что Джеймс Норрингтон смотрит на нее очень, очень странно и впервые ни словом, ни жестом, ни единым мускулом на лице не выражает протеста таким мыслям. - Если я погибну в море, значит, я наконец-то его увижу.
...тук-тук...
...Море вокруг было таким знакомым, будто и не думало меняться, впрочем, если подумать - с чего ему меняться за какие-то пять лет, морю, которое существует Бог знает сколько тысяч лет? Морю все равно.
Здесь - может, из-за этого самого постоянства вокруг - все ощущалось намного острее, как будто совсем-совсем не прошло времени, или как будто туман, которым заволокло все, что было здесь, близ Острова Погибших Кораблей, вдруг стал тонкой, совсем прозрачной пеленой, и как будто нужно сделать всего один шаг - и она окажется снова на изъеденной морской солью, облепленной тиной и грязью палубой "Голландца" под хлещущим ливнем, в котором ничего не слышно, и темно-карие глаза будут медленно-медленно угасать под ее взглядом, и ее крик "смотри на меня!.." будет напрасным и окончательно бесполезным.
Как нелепо все оборвалось...
Элизабет поймала себя на этой мысли - и испугалась, испугалась страшно, до тошноты и спазма в горле: неужели она похоронила его в своем сердце? Как же так, Господи, как же так, спрашивала полночи - и не находила ответа. Предательское время уже начинало понемногу вымывать из ее памяти лицо Уилла, может, потому что Элизабет не слишком часто позволяла себе вызывать его образ из таких глубин, в которые лишний раз лучше не соваться, и теперь она с ужасом понимала, что помнит его как-то частями, которые никак не хотели собираться в одно целое, только морочили ее напряженную память - темно-карие глаза, кудрявый завиток волос, мягкая, мальчишеская совсем линия губ - только по ней и можно понять, что Уиллу Тернеру еще нет двадцати, потому что во взгляде у него давным-давно ничего мальчишеского не осталось... Как же, Господи, ну как же все это собрать в одно, ну почему, почему, почему он так ускользает от нее, всегда ускользал?.. Она никогда не успевала схватить его за руку и оставить рядом с собой, а ведь это всегда было проще простого.
Но простое никогда не годилось для нее, Элизабет Суонн.
Ну и дура.
Какой толк от того, что она в этом себе признается сейчас?
...Хуже всего переносилось расставание с Лиамом - разумеется, она старалась как можно меньше думать, что на острове Погибших Кораблей ее с легкостью могут прикончить, но то, что она тут, в водах Идийского океана, а Лиам - в Англии, никак не способствовало ее душевному равновесию.
И уж тем более лучше не думать, где Уилл.
Послушай меня, послушай, я была не права. Я кругом ошибалась, я же думала, ты на всю жизнь мой, я не знала. Давай начнем все сначала, ну пожалуйста, давай. Мне все совсем все равно, только бы ты. Лучше бы нас сожрал тогда Кракен, и наплевать, зато мы были бы вместе. Ну и пусть в тайнике Дэйви Джонса, какая разница, что мы там сойдем с ума, среди камня и песка, если мы сойдем с ума вместе? Я не стану больше делать глупостей, я буду примерной, послушной – какой захочешь, не уходи только от меня так быстро, подожди, я столько хотела тебе сказать, я не могу больше молчать - черт, я опять не успеваю за тобой, ты на полшага впереди и на полмгновения раньше отворачиваешься, до того, как я успеваю схватить тебя за руку. Давай всегда будем вместе, я не умею дышать без тебя, воздуха нет совсем. Я потерялась, без тебя мне себя никак не найти. Ну пожалуйста.
Ну почему ты меня не слышишь, я же так тебя зову?!..
...Лучше вообще не думать про Уилла.
Почему она до их пор не сошла с ума?
В сборе были все, кроме Барбоссы и Воробья - похоже, они в очередной раз пытались разобраться с тем, кому принадлежит "Жемчужина". От титула "Король Пиратов" Элизабет отказалась с таким равнодушием, что почему-то никто даже не захотел взглянуть, что по этому поводу говорит Кодекс, который, как известно, суть Закон - но, судя по поведению капитана Тига ("Что вы от нее хотите, одного взгляда хватает, чтобы понять - девчонка и девчонка, кроме жизни, у нее и забирать-то нечего"), никаких особенных противоречий пиратским законам в действиях Элизабет не было ("Все равно Калипсо теперь свободна, мы все можем пролезть сквозь игольное ушко, но если Калипсо чего-то не захочет, есть у нас Король или нет у нас Короля - ничего не решит, зуб даю" - на вспыхнувший следом спор с пальбой и рукоприкладством Элизабет смотрела со своего места так же безучастно, как безучастно только что отказалась от всего, что придавало ей политический вес в пиратском мире. Наверное, это было очень заметно. А может, и нет). А может, противоречия в ее действиях и были. Только ей в самом деле вдруг оказалось наплевать и на титул, и на корабли, и на пиратов, и на Кодекс. "Баронство" Элизабет передала Тай Хону - с таким же равнодушием, с которым официально сложила с себя невидимую корону - как ни странно, после всего этого ей стало легче. Чуть-чуть. Может, потому что это давным-давно уже не имело никакого значения.
Вечером она напилась - кажется, впервые за последние пять лет, - эта пьянка стала далеко не лучшие воспоминанием, если бы Элизабет могла, то с удовольствием бы вычистила его из памяти, но нет, оно засело в ней прочно, намертво - устав обуздывать изнывшееся по мужчине тело, Элизабет наугад выбрала какого-то не слишком трезвого смазливого контрабандиста. Какая, в конце концов, разница, с кем переспать?
Она не учла только одного: ее тело изнылось по конкретному мужчине. По одному-единственному, и что бы там ни говорила себе хозяйка этого тела, оно не собиралось принимать никого, кроме Уилла, так что не прошло и минуты, как Элизабет принялась вырываться и требовать, чтобы этот смазливый - она даже не знала имени - ее отпустил. Разумеется, требовала она напрасно - зато протрезвела почти мгновенно, и действия сделались ясные и четкие.
Контрабандист остался валяться на улице с собственным ножом в горле.
Потом ее долго тошнило.

Пираты потеряли к ней интерес - Сингапурский Барон и Король Пиратов в мгновение ока стал никем, ее попросту перестали замечать - и слава Богу. Здесь все вопросы решались быстро, полутонов не существовало - или ты что-то значишь и хочешь кем-то быть, или ты никто.
...Только сейчас, пять лет спустя, ее осенило, какова могла быть истинная причина, по которой ее так быстро оставили в покое: вряд ли пиратам улыбалась мысль о том, чтобы получить второго Дэйви Джонса в лице капитана Уилла Тернера, если с головы его драгоценной возлюбленной хоть волос упадет. Ведь ясно как день было, что мальчишка, влюбленный взгляд которого ни на мгновение не отрывался от заносчивой девчонки, решившей, что она может подчинить себе весь мир, не задумываясь одним ударом шпаги отправит на тот свет любого из них, кто посмеет эту девчонку обидеть; стоит ли проверять, что он сделает, будучи капитаном "Голландца", когда пример Джонса еще так свеж?
...Ближайший корабль в Европу - разумеется, далеко не с мирными намерениями - должен был отправиться только через неделю, и всю эту неделю Элизабет тупо напивалась каждый вечер - кислое сухое французское вино, крепкое английское виски, коньяк и - самый памятный, самый жгучий - ямайский ром. На острове всего этого было более чем в изобилии. Сказать по правде, пьянство не особенно помогало, но, по крайней мере, позволяло проваливаться в сон без сновидений без особых усилий, а утром гудящая с похмелья голова и скручивающийся в спазмах пустой желудок как-то не способствовали погружению в бесполезные сожаления.
Правда, когда за день до отплытия Элизабет пошла купить у китайской команды рисовой водки - раз уж ударилась во все тяжкие, надо пробовать все подряд, другого случая может не представиться, - Барон госпожа Чинь вышла к ней сама, предложив бывшему Королю, раз уж той так хочется напиться, сделать это по крайней мере цивилизованно - насколько это слово могло быть применимо в пиратском мире.
Убранство китайского флагмана напомнило ей корабль Cяо Феня - шелковые подушки, ковры с вытканными драконами, низенькие диванчики, кругом позолота и парча - но в этом неожиданно не оказалось ничего плохого, просто общее сходство.
- П-почему… - Элизабет икнула, отставила пиалу. То еще пойло... – М-меня не искали раньше?
- Думали, он взял тебя с собой.
Старуха-китаянка, несмотря на свою вспыльчивость, крикливость и, как поговаривали, изощренную жестокость в пытках, оказалась трезво - даже после трех пиал рисовой водки - мыслящей и проницательной, как черт, впрочем, вряд ли она стала бы той, кем стала, если бы не обладала всеми этими качествами. Она легко отсеивала лишнее... во всех смыслах.
- Тебе просто нужен мужчина... отрезвить душу, успокоить тело.
- Мне не нужен мужчина!!! - порядком нетрезвая, Элизабет вскочила на ноги, но тело уже плоховато слушалось хозяйки, и она опрокинула диванчик, на котором сидела. И повторила - с нескрываемым почти животным страхом: - Мне мужчина не нужен!
Госпожа Чинь смотрела на нее сверху вниз - что было бы непросто, даже если бы она тоже стояла на ногах при ее маленьком росте, а теперь, когда сидела, это и вовсе было невозможно, но так уж получилось - старуха смотрела на нее так, что Элизабет ощущала себя пигмеем.
- Чушь, - с сильным акцентом сказала, как плюнула, Барон китайских пиратов. - Мужчина нужен любой женщине.
- У меня есть муж...чина! - Элизабет плохо контролировала голос, получилось опять громко. - Мне никакой другой не нужен! Я его люблю!
- Это прекрасно, - госпожа Чинь глотнула еще рисовой водки. Черт, ну почему эта старая ведьма трезвая, как стеклышко, а у Элизабет язык заплетается? - Но для того, чтобы меньше пить, тебе явно нужен мужчина почаще, чем раз в десять лет.
Элизабет попыталась разразиться бурной протестующей и полной негодования речью, но хватило ее только на то, чтобы разразиться пьяными рыданиями. Так она и села, всхлипывая, - прямо на пол, уткнулась лбом в колени.
Госпожа Чинь неторопливо встала, подошла к бывшему Королю и подняла ее лицо за подбородок, принялась рассматривать - взгляд у нее был цепкий, острый, резал и вытаскивал, будто на коготь насаживал, все, что было у Элизабет на душе.
- Ты не умеешь быть счастливой, - госпожа Чин с сожалением оттолкнула от себя подбородок бывшего Короля Пиратов. - Не умеешь.
- С чег-го т-ты взяла? - заикаясь, выдавила Элизабет - и сморщилась, прикусив губу лязгнувшими зубами.
- И ты ничем не отличаешься от всех остальных людей, - безжалостно продолжала старуха. - Как все, живешь только в прошлом, ни настоящего, ни будущего. Зачем ты вообще живешь, женщина без будущего?
- Я н-не... п-понимаю, - выдавила Элизабет.
- Насколько у нас все проще, - даже не думая отвечать на ее вопрос, госпожа Чинь вернулась на свое место, глотнула еще водки. - Цени настоящее и думай о будущем, все, больше никаких лишних мыслей, никаких замков на песке. Твое прошлое - это твое богатство, но нет смысла чахнуть над ним.
- Не такое великое богатство, - эту фразу ей удалось проговорить без запинки. Кажется, с этого момента Элизабет начала трезветь.
- Он дал тебе сына! - старуха искривилась в гримасе, очень напоминающей презрение. - Большинству из нас не достается и трети того, что получила ты, а ты только и делаешь, что скулишь и пьешь, как будто осталась ни с чем. Как ты вообще собираешься вырастить из своего сына мужчину?
...Всю обратную дорогу она думала над этими словами.
Нет, Элизабет вовсе не душила Лиама своей любовью - ну, во всяком случае, она надеялась, что не душит - но... если подумать... рядом со своим крестным отцом мальчик чувствовал себя гораздо свободнее. Лиам, не делай этого. Лиам, это опасно. Лиам, давай отложим это до того, как ты станешь постарше. Лиам, почему ты никогда не говоришь мне, где ты бываешь. И, наконец, то, хуже чего не придумаешь - Лиам, как можно было так меня пугать?
Барон Чинь права. Я всегда хотела, чтобы сын вырос достойным отца, но вместо того, чтобы растить достойного сына, я трясусь над ним как последняя истеричка. Какой, в таком случае, смысл был в моем исступленном желании родить именно сына?.. Непонятно.
- Не-по-нят-но, - по слогам повторила она вслух, постукивая в такт обтянутой перчаткой рукой по перилам верхней палубы корабля. Голос был совсем чужой, отстраненный, и от этого чужого звучания стало еще непонятнее.

...Она вернулась домой - постепенно Элизабет и Англию привыкла называть "домом" - снова в начале зимы, ей везло на возращения в зиму, и с белесого неба по косой слетал на ее ладонь колючий снег, и остужал, задвигал подальше в памяти, затягивал туманной пеленой Остров Погибших Кораблей.
...Заметно подросший - ее не было дома почти полгода - Лиам крепко спал, и Элизабет смотрела на него всю ночь, думая, как он похож на отца.
А потом он проснулся, засмеялся, узнавая ее ("Мам, ма! Я так скучал по тебе!" - "Лгунишка", - с нежностью проворчала Элизабет), - и она поняла, что оставить сына на это время у Джеймса и Мэри было правильно. Потому что он стал таким, каким должен был стать.
...Полгода она прожила в состоянии страха, близкого к истерике, ожидая со дня на день ареста, конфискации имущества, изгнания... чего угодно из этого и всего сразу. Но королеве Анне, поглощенной собственными бесконечными неудачными беременностями и затянувшейся войной, было не до того, чтобы поднимать из архивов дело, начатое еще при короле Вильгельме.
И да. Мужчина. Она попыталась еще раз. Правда, попыталась. Симпатичный офицер чуть старше ее с хорошими манерами, чем-то неуловимо напомнивший Уилла - может, чуть вьющимися темными волосами, - не сказать, чтобы Элизабет очень хотела, но ее ни в чем и не принуждали... но уже в постели вдруг оказалось, что она не может.
Новый "избранник" отнесся с пониманием и ушел, больше Элизабет никогда его не видела.

...тук-тук, тук-тук, тук-тук. Ей кажется - или сердце капитана "Голландца" каким-то образом чувствует ее воспоминания и как будто волнуется, и бьется чаще?

[Li Nata]

Четыре следующих года были какими-то высушенными, кажется, если их пошевелить - они зашуршат и рассыпятся в прах. Никаких волнений или воспоминаний – череда дней и ночей, похожих друг на друга, вот и все. Ничего стоящего – кроме одного, пожалуй.
...Про какой город говорил Уилл? Плимут? Он рассказывал о своем детстве в Англии всего один раз - сухо, скупо изложил какие-то отрывочные сведения - не похоже, чтобы он любил вспоминать это время, - по крайней мере, тогда, когда Элизабет спрашивала, а потом... потом у них как-то никак не находилось времени, чтобы поговорить. Каждый был занят своими собственными переживаниями, варил и вываривал их в соках собственных душ, а когда эти соки выкипели и они оказались лицом к лицу друг с другом и собственными нелепыми домыслами, стало уже слишком поздно. Даже эта радостно-сумбурная свадьба ничего уже не могла отменить - они попросту не успевали что-то изменить.
Все нужно было сделать гораздо раньше.
Вечно у них не находилось времени.
Плимут. Да.
Лиам страшно переживал, что приходится переезжать в Корнуолл - это было слишком далеко от Оксфорда, где постоянно жила семья Норрингтон - вернее, женская часть семьи, потому что адмирал по большей части участвовал в военных рейдах на континенте, - и понурым согласием сына Элизабет заручилась только после своих клятвенных заверений, что они будут приезжать в гости к мисс Джейн, а мисс Джейн, в свою очередь, к ним. "Но ведь не каждую неделю, как раньше, мам!" – только и возразил расстроенный Уильям.
Правда, мысль о том, что там будет порт, и море, и корабли, несколько примиряла юного Лиама с тем, что приходится расставаться с сердечной подружкой. Мисс Джейн, увы, таким утешением похвастаться не могла.
Элизабет не ставила себе целью найти кого-то, кто помнил бы семью Тернер, жившую в этом городе. Просто так получилось.
- Да нет, ну что вы, Господь с вами! - старуха замахала руками. - Все было как положено, в церкви, Тамсин совсем не из таких девушек была, которые соглашаются в грехе жить! И в первый год шло все у них шло ладно, а потом Билла как подменили - кроме моря своего в голове ничего не держал, одни корабли на уме, еле дождался, пока Тамсин родила мальчишку, а потом сразу нанялся матросом на какой-то корабль, я уж не помню, на какой, и пропал навсегда. Правда, несколько раз Тамсин, вроде как, получала от него какие-то посылочки, значит, живой был где-то. Ну а потом от тяжелой работы померла, и мальчишка их нанялся юнгой - и больше никто ничего никогда не слышал ни про Билла, ни про мальчонку. Вряд ли из мальчишки - его тоже Уильям звали - что путное вышло, весь был в отца, а про того никак нельзя уж было сказать, что хороший человек, не по-божески это, бросать жену одну с младенцем, я вам скажу, мэм!
...По крайней мере, здесь Лиам мог заниматься всем тем, чем занимается любой обычный мальчишка, - гонять воробьев, носиться по улице в дождь и в ветер, лепить снежки с друзьями, напрашиваться - все в тайне от матери, конечно, но Элизабет обмануть было трудно - на какой-нибудь торговый корабль - полазить по вантам...
И это было хорошо. Правильно.
...тук-тук...
- Дом? На необитаемом острове где-то посреди океана? Элизабет, это наивно... - и адмирал флота Его Величества Джеймс Норрингтон с сомнением качает головой в седом парике.
- Я найду это место на карте и с завязанными глазами, - хорошо, что сейчас она не видит своих глаз - уже даже не тоскливых, а совсем, совсем пустых. - И мне наплевать, в какую сумму мне обойдется это строительство. Я должна ждать его именно там. И он должен вернуться домой.
...тук-тук...

...тук-тук...
...тук-тук...
- Мам? Ма!
Она вздрогнула от неожиданности, резким движением захлопнула сундук, заперла на ключ - и только тогда обернулась.
Лиам подошел к матери, погладил ее по плечу - жестом, так напоминавшим такой же жест его отца - казалось бы, откуда ему, никогда не видевшему Уилла, все это перенимать! - и Элизабет стало дурно от нового приступа бессильного горя пополам с таким же бессильным гневом. Как будто Лиам мог быть в чем-то виноват!..
Она просто устала, вымоталась, выжалась до последней капли, досуха. Слишком много всего, слишком для нее одной.
- Мам, почему ты плачешь, папа же дома? Ма...
- Молчи, - она притянула к себе сына, зарылась лицом в темные, мягкие детские волосы. - Молчи, Уильям, ты еще ребенок. Иди спать.

- Где ты была? - Уилл сразу проснулся, как ни старалась Элизабет как можно тише закрыть дверь, и сел на постели. - Обещала, что не уйдешь, а сама ушла.
Что-то юношеское - нет, почти мальчишеское, как у сына, - влюбленно-встревоженное было в его голосе, как будто им снова по восемнадцать, и Элизабет уже сидит рядом, и гладит, гладит его по лицу, нежно-нежно-нежно - не может оторвать руки, подушечки пальцев помнят его лицо наощупь - каждую неровность, каждую морщинку, и как будто спотыкаются, ощущая вдруг новую - там, где раньше не помнили...
- Ли просыпался, - легко лжет она, глядя мужу в глаза. - Я ходила к нему.
- Ты плачешь?
- Нет, нет! - она замотала головой, не чувствуя совсем, что в углах глаз и впрямь вскипают слезы. - Нет...
- Ты плачешь... - большими пальцами он стер соленые капли с ее щек. - Почему ты плачешь, Лиззи? Почему?
- Не плачу, - шепотом запротестовала она, замотала головой. - Я не плачу, сердце мое, не плачу.
- Почему ты плачешь? - Уилл потянулся губами к ее лицу. Влажные следы на нем имели вкус солоноватой горечи. Если бы он только знал, как именно в это мгновение они похожи - он и его сын. - Почему, Лиззи, почему ты плачешь...

[Li Nata]

* * *

- Что ты рассказывала обо мне Уильяму? - между прочим поинтересовался утром муж, скользя кончиками пальцев вдоль спины Элизабет.
- Что ты лучше всех, - просто ответила жена, перебрасывая на спину темно-золотые волосы - пряди ударили по пальцам, обожгли до самого... ах, да. Сердца нет.
Задумчивое замирание... даже проснувшееся было желание замерло внутри, застыло где-то между самыми кончиками его пальцев и ее такой теплой, такой бархатной кожей. Живое, трепетное тело. Как он страшно отвык от такого там, по ту сторону моря за краем света... там можно было только мечтать о таком - хотя бы о биении жилки, отдающемся через подушечки пальцев по всему телу. О том, как сейчас яркое солнце ну прямо-таки играет в прятки само с собой в ее волосах, вспыхивая то на одной, то на другой пряди.
Сколько же они проспали?..
- Значит, лучше всех? - чтобы Элизабет не успела насторожиться от затянувшейся паузы, переспросил Уилл.
- Ну конечно, - она тихонько фыркнула-усмехнулась. - А как же иначе?
- Хм, тебе лучше знать, - Уилл откинулся на спину, не убирая руки - пальцы скользнули с плеча Элизабет вниз по спине... задержались на изгибе талии, потом - легким, полуласкающим, полудразнящим движением спустились на бедро... задержались еще на мгновение, почти не касаясь кожи, а потом скользнули вниз, по внутренней стороне...
- Уилл, - со смущенным смехом она отвернулась еще больше. - Перестань... ну... о, не... не надо. Милый. Сын скоро проснется, если еще не проснулся, он же... о. Уилл. Не...
- А мы быстро, - пальцы соскальзывают еще ниже - туда, где такая непередаваемо нежная, трепетная, чувствительная плоть, отзывчиво вздрагивающая под его самым легким прикосновением, влажная, набухающая, зовущая... - Иди сюда...
- Милый, нет. Я тебя прошу... о. Не надо, не сейчас, - она слабо запротестовала, позволяя все-таки увлечь себя обратно в постель. - А что, если...
- А что если что? - шепчет он на ухо, и ласка становится настойчивее. - Если так?
Жалобный вздох в ответ, она прячет лицо куда-то между его плечом и подушкой.
- Я... Милый. Пожалуйста, не...
Но он-то чувствует, какой ненастоящий этот протест на самом деле, и тянется следом за рукой, туда, где все так мягко, и нежно, и трепетно, и прилипает - иначе не назовешь - губами к теплой коже ее живота, тянет медленную дорожку поцелуев без четкого направления - просто туда и так, как ему хочется... и Элизабет, глухо застонав, обхватывает пальцами его голову, почему-то не осмеливаясь задать направление, только обхватывает и чуть вжимает, надавливая ладонью на затылок, и все ее бормотание про "а если, а вдруг" становится каким-то совершенно не имеющим значения - значение имеют только ласковые, чуть жестковатые губы, скользящие - все увереннее - туда, вниз, к той самой нежной плоти...
- Уилл... не сейчас, не... о. Пожалуйста. Да.
И Элизабет сдается, сдается совсем, мягко падая на спину и разводя - приглашающе и просительно - в стороны дрожащие ноги, раскрываясь безмолвно - только этой дрожью и судорожно комкающими простыни пальцами умоляя, и Уилл чуть сжимает губами тугой, набухший комочек плоти, скользит по нему языком, слушая вздохи Элизабет, и то, что под его языком, - так нежно, так ранимо и так ошеломляюще, и ласка от этого только нежнее, а потом - настойчивее, увереннее, и жалобные "да" и "еще", которые только подстегивают, только сильнее распаляют и возбуждают, а ее захлебывающиеся, замирающие на закусываемых губах вздохи звучат уже почти так, как будто она вот-вот умрет, не вынесет это бесконечного, томительного мучения, потому что вынести его на самом деле невозможно, как же это получается, как?..
- Может быть... - Уилл поднимает голову, пальцы повторяют недавнюю ласку губ и языка, скользят ниже, внутрь, вглубь, где так влажно, тепло и тесно, - так? Здесь? Подскажи мне...
- Д-да!.. - ни сил, ни смысла справляться с дрожью, у нее даже зубы лязгнули. - Здесь, да... и... п-пожалуйста... - окончание просьбы тонет в чем-то неясном, от чего голова кружится даже лежа, но, в общем-то, и не нужно просьбу заканчивать, потому что Уилл понимает.
... понимает, приподнимаясь, тянет дорожку поцелуев снизу вверх, задерживается, чтобы взять, - и это получается легко, удивительно, потрясающе легко, он слышит почти бессознательное "ждала тебя", и непонятно, что имеет в виду Элизабет, десять прошедших лет или настоящее мгновение - и, на самом-то деле неважно, что она имеет в виду, важно, что все ее тело прогибается и оборачивается вдруг дурманным зазывным омутом, в котором хочется тонуть, тонуть, тонуть... бесконечно. Бесконечно, бесконечно - слово выстукивает в висках, задавая ритм движениям, а потом теряются все слова вместе со своими смыслами, и вообще все теряется, кроме молча улыбающейся Элизабет - и она такая красивая сейчас, что смотреть больно, проще закрыть глаза.
...а она глаз и не открывала, волна разрядки, подступавшая так медленно, так ласково, так обещающе, наконец, подхватила ее на гребень - так же ласково, и Элизабет только счастливо всхлипнула, обвиваясь вся вокруг выгнувшегося тела мужа, всхлипнула, подаваясь вся навстречу и чувствуя, как с его последними, рывочными движениями внутри становится так полно, и так горячо, и так... так... так навсегда, так....
- Господи, - потрясенно выдыхает Элизабет, вздрагивая еще раз и с этой судорогой ее теснее прижимаясь к Уиллу, чувствуя, как из-под ее ладоней стекают струйки пота. - Я... ты... а тебе?..
- Лиззи, - с закрытыми глазами шепчет он, находя ее губы, медленно переворачиваясь на бок, и вопрос и ответ без остатка растворяются в поцелуе....

- Вы про меня забыли? - возмущенный детский голос переносит их с небес на землю.
Лиам.
- Черт. Дверь! - испуганным шепотом вскрикивает Элизабет, натягивая покрывало чуть ли не до ушей.
Счастье, что они хоть под покрывалом!!
...Вопрос в другом - когда именно они укрылись?...
- Черт, - машинально повторяет за ней Уилл.
И оба они, растерянно глядя в глаза друг друга, задаются только одним вопросом: что их сын успел увидеть из того, что происходило в этой комнате пять минут назад?
- Мамочка, - по-детски шепчет Элизабет и зажмуривается, отчаянно желая провалиться сквозь землю немедленно. Сейчас же. Сие же мгновение. И заливается краской от груди до щек - мгновенно. - Мамочка моя.
- Отставить панику, - шепотом приказывает ее муж - по тону непонятно, он что - смешным это находит?!
- Ну что ты, малыш, - Уилл поворачивается к сыну, садясь на постели, и Элизабет слышит, что голос его звучит на удивление естественно. - Просто мы с мамой... никак не могли заставить себя подняться с постели. Знаешь ли... так хотелось поваляться подольше.
- Ага, ну да, ясное дело, - ворчит сын. - А меня как будто нету, да? Вы только одно знаете - целова-аться, - последнее слово он протянул с совершенно непередаваемой интонацией.
- Подрастешь, найдешь себе девушку - убедишься, что это занятие совсем не относится к разряду "неприятных", - невозмутимо отозвался его отец.
Лиам издал какой-то звук, напоминающий презрительное "бе-е!"
- Ладно, не дуйся, - Уилл слегка отодвигается от жены, и она, наконец, набирается смелости открыть глаза. Лиам стоит в дверях и смотрит на них со всей укоризной, которую только может вложить в свой взгляд мальчишка его возраста, но это укоризна совсем не того рода, которую Элизабет ожидала.
И она медленно-медленно выдыхает и выдавливает не очень уверенную улыбку.
- Мам, почему у тебя такое лицо, как будто ты увидела привидение? Я разве привидение? - возмущенно спрашивает ее сын, и Элизабет, еще не совсем уверенная в твердости голоса, только отрицательно покачала головой.
- Иди-ка к нам, - вот Уилл раз в сто хладнокровнее ее. Внешне, во всяком случае, совершенно точно.
Лиам, похоже, только и ждал этого приглашения, с готовностью забрался к ним на постель, едва не проигнорировав строгое материнское "Только не в обуви, мистер Лиам Тернер, сэр!"
- Ты же погуляешь со мной, пап? - вопрос задан без каких-либо предисловий. - Только чтобы мы только с тобой!
- А как же мама? - Уилл машинально нашаривает на полу возле кровати камзол, в кармане камзола - свернутую из листьев табака сигару.
- Мама не должна подслушивать мужские разговоры! - шепчет ему на ухо сын - достаточно, впрочем, громко, чтобы мама, которая ничего не должна подслушивать, услышала все, не прилагая к тому никаких усилий.
- И ни на шиллинг почтения, заметь, мой дорогой, - фыркнув, Элизабет приподнялась, продолжая надежно кутаться, подхватила в изножье кровати халат, ловко нырнула с ним под покрывало и выбралась уже одетой. Щелкнула огнивом, зажигая свечу, поднесла мужу прикурить, села подле, наблюдая, как Уилл медленно делает глубокую затяжку и выпускает в воздух тонкую струйку дыма.
- Ты раньше не курил, - вполголоса отмечает его жена, задувая свечку и ставя ее обратно на столик в изголовье. - Но знаешь... - она улыбнулась, - мне нравится. У тебя сразу вид... искателя приключений.
- О, пап, я тоже хочу так! - Лиам даже подпрыгнул на постели.
- Ну уж нет! - Элизабет так и взвилась с места. - Вот этого - ни за что.
- Но ты же только что сказала, тебе нравится, что папа...
- Потому что это папа! - отрезала мать. - Ты еще слишком мал, Уильям Тернер.
- Я так и знал, - надулся Лиам. - Пап, па, скажи ей...
- Мама права, Лиам, ты слишком мал.
- Ну вот!..
- Слушай отца, Ли, - Элизабет снова села, подтянула к груди колени, обхватила руками.
- И потом, это может оказаться для тебя совсем не таким приятным, как выглядит со стороны. Вот уж поверь. Половина из тех, кого я знаю, вовсе не горели желанием повторить опыт после того, как пробовали курить сигару в первый раз.
- Но ты же куришь!
- У меня было слишком много времени на занятия сомнительного достоинства... вроде этого, - Уилл задумчиво усмехнулся. - И еще больше времени на занятия, достоинства которых мне, боюсь, оценить не под силу. Ну и совсем много времени на занятия безусловно достойные, о которых не очень годится говорить вслух... querida Isabel (1), - задумчиво, невпопад - разговаривал-то вроде бы с сыном - заканчивает он, на глазах становясь вдруг старше, намного старше самой Элизабет, и она пугается - одновременно этой разительной перемены и собственной мысли - неужели она выглядит такой же... вот такой... после всего, что произошло за десять лет?
- Ты выучил испанский? - чтобы стряхнуть нечаянный морок, спрашивает она - и сразу знакомо больно с левой стороны, потому что слишком неожиданно и скоро становится ясно, что у него тоже были свои десять лет, которыми муж вряд ли станет - вряд ли успеет - с ней поделится.
Уилл переводит на нее почти невидящий взгляд.
- Так, пару выражений, - неопределенно ведет плечом и откладывает сигару, затушив ее о подсвечник. - Ну, Лиам, если ты немедленно не слезешь с меня, я так и не встану, а значит, ты будешь лишен удовольствия прогуляться со мной, пока мама приготовит нам завтрак. Мама ведь приготовит нам завтрак? - Уилл смотрит на нее, чуть приподнимая бровь. - Мама ведь не хочет морить голодом двух самых лучших мужчин, с таким усердием доказывающих ей ежедневно и еженощно то, что они лучшие? Геройство, между прочим, очень возбуждает... аппетит.
Прыснув, Элизабет зажала ладонью рот.
Ну хоть бы при сыне постеснялся!
- Пару минут - и я соображу вам что-нибудь перекусить, мои героические мужчины.
___________
(1) - Дорогая Элизабет (исп.)